Отдельной статьей пошла шубка. Анне не в чем было ехать: все ее имущество состояло из саквояжа и серого сестринского платья, ушитого булавками. Я купил ее на беличьем меху, теплый платок под нее, ботинки и валенки, прикидывая размеры. С ботинками промахнулся, пришлось менять, и приказчик, принимая их назад, посмотрел на меня с сочувствием, как на всех мужей.

Всю медицину мы с Семеном перенесли во вторую квартиру, к банкам и плесени. Там ей было самое место. На домашнем столе остались несколько книг, чернильница, бумага и лампа.

А вечером я обнаружил в комнате фикус. Он стоял в деревянной кадке у окна, глянцевый и наглый, а на подоконнике рядом с ним — две герани в горшках.

— Семен… Это что?

— Фикус, Вадим Александрович. И герани.

— Вижу, что не пальма. Я их не заказывал.

— Вы велели привести квартиру в порядок. — Семен даже удивился. — Так это и есть порядок. Что ж за дом без цветка? Казарма, а не дом. У китайца-садовника взял, недорого, он на зиму все одно их в тепло убирает.

Спорить с этим было невозможно, да и не хотелось. С портьерами, коврами и фикусом комната переменилась до неузнаваемости: стало как-то тепло и тихо. Я стоял посреди комнаты и не узнавал собственного жилья. Оставалось привезти хозяйку.

Хозяйка тем временем взялась удивлять госпиталь.

Началось с того, что она сама встала и прошла вокруг койки, не за что не держась. Днем измерила шагами комнату из угла в угол, потом потребовала коридор и прошла по нему шагов пятьдесят — я шел рядом, не касаясь, и следил за ее лицом. К концу коридора лицо побледнело, дыхание зачастило, и обратно она шла медленнее, а сев на койку, минут пять просто сидела и дышала. Пульс после прогулки уходил к ста десяти и возвращался неспешно.

— Ноги ватные, — пожаловалась она без всякого огорчения. — Как чужие. Но идут.

— Идут, — подтвердил я. — Завтра пройдут дальше.

К вечеру того же дня она уже сердилась, когда ее пытались поддержать под локоть.

— Я не хрустальная. Упаду — встану.

Тяжело больной она больше не выглядела. Болезнь теперь выдавали не походка и не голос, а бледность, похудевшее лицо, на котором глаза остались непомерно большими, повязка на правой руке и усталость, которая наваливалась быстро и без предупреждения: посреди разговора, посреди книги. Тогда она замолкала, откидывалась на подушку и засыпала на полчаса, как гаснут лампы, — сразу.

Еще через день ее было не отличить от здоровой, если не знать. Просыпалась сама, с аппетитом завтракала, одевалась почти без помощи — только с правым рукавом и волосами выходила заминка. Ходила по комнате и по коридору сколько хотела, час спокойно сидела за чтением, разговаривала без одышки. Термометр по утрам показывал тридцать шесть и семь, по вечерам до тридцати семи. Пульс в покое восемьдесят с небольшим, после быстрой ходьбы поднимался за сто и спадал за пять минут. Швы стояли сухие и спокойные, отек сошел до едва заметного, пальцы работали все увереннее: она уже сама расчесывала волосы, придерживая гребень больной рукой.