У меня был живой нюх на людей Кости.

Я посмотрел на Агату. Она уже потеряла к телу интерес и вернулась к вяленому мясу.

В идеале было проверить ее на других. Провести мимо строя и просто слушать. Но сейчас Агату нельзя вводить в крепость, нельзя показывать ни одному человеку. Да и водить полторы тысячи человек мимо нее по тундре я не могу.

Чтобы проверить Улей, надо распоряжаться Ульем. Его составом, его выходами, его нарядами. Значит, сначала Улей должен стать моим, а проверка потом.

Я поднялся. Все остальное было вопросом не сегодняшнего дня. А на сегодня оставалась еще работа руками. Тело нельзя было оставлять, так что я просто спалил его дотла.

* * *

Полторы недели после сожженного тела прошли тихо.

Я жил, как решил тогда, у остывшего кострища. Втрое внимательнее. Смотрел, кто садится со мной на вагонетку и кто с нее сходит. Помнил, чьи смены совпадали с моими выходами за Стену, и сверял это по журналу у дежурного.

Отмечал взгляды в столовой, которые задерживались на мне чуть дольше, чем стоило бы. Ничего. Либо за мной больше не ходили, либо ходили так, что оставалось надеяться только на нюх Агаты.

Ссору с Морозовым я не торопил, хотя соблазн был, и немалый. Каждый спокойный день Кость в Улье жила своей жизнью, а я не знал о ней ничего. Но спор, раздутый на пустом месте, люди чуют быстро, и под подозрение первым попадает тот, кто его раздул.

Начни я цепляться к коменданту без причины, и гарнизон встал бы не за меня. Так что просто ждал. Повод рано или поздно должен был прийти сам, и я собирался его не проворонить.

А пока ждал, смотрел на самого Морозова. Службу он тянул на совесть, придраться было не к чему — я честно искал. Но было и нечто особенное в его стиле.

Сводки в Духовщину он писал сам, не доверяя писарю, и, если верить кое-каким слухам, переписывал набело, если оставался недоволен хоть строкой. Наградные листы выписывал крайне неохотно не только мне, если только адресат не был из Кавелиных или какого-нибудь столичного клана. В целом о столице он говорил заметно чаще, чем просила служба, и всякий раз чуть менялся голосом.

Похоже, комендатура на краю планеты была для него ступенью, а не домом, как южный форпост для Ольги, и засиживаться на этой ступени Морозов не собирался. Он явно был карьеристом и метил высоко.

Вот тут его и можно было брать. Не на службе. А на том, как сильно он хотел отсюда наверх.

И вот, в конце недели дежурный по связи принес новость, которую к ужину обсуждала уже вся крепость. К нам направлялась комиссия из самой столицы. Я выслушал, доел и подумал, что повод, кажется, приехал ко мне сам. Оставалось его встретить.