Секунду было очень тихо. А потом на меня опустился его Дух.
Он отпустил то, что держал в себе весь вечер, и воздух в столовой отвердел. Давление легло мне на плечи и грудь, на столешницу, и посуда тонко зазвенела по всему полотну, а ближний светильник мигнул. Дух Шестого Круга, зрелый, плотный, накопленный десятилетиями службы.
Я остался сидеть.
Давление было мощное, тяжелое, оно пробовало меня согнуть, придавить, смять. Но мой собственный Дух был глубже и объемнее его Духа, так что навредить мне он не мог. А отвечать давлением на давление мне попросту не требовалось в контексте.
Я сидел, положив руки на стол, дышал ровно и смотрел на Морозова. Он держал долго. Дольше, чем я ожидал. Потом давление дрогнуло и сошло: воздух отпустило, и светильник выправился.
— Видите, что получается? — сказал я в наступившей тишине. — Слова у вас кончились быстро, и вы взялись за силу. Это и есть ответ, господин комендант, вы сами его только что дали. Снимитесь с должности. По собственному решению, с почетом, с выслугой. Передайте крепость и уезжайте в свою столицу, вы этого хотите давно. Я приму Улей и буду держать его так, что вам за него краснеть не придется.
— Вон, — сказал Морозов.
Сказал он это тихо, почти спокойно. Я встал, задвинул стул и пошел к дверям. У порога обернулся и сказал:
— Доброй ночи, господин бывший комендант.
И вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Глава 8
Наташа не спала.
Она сидела на кровати с ногами, закутавшись в одеяло, и на тумбе горела малая лампа, прикрученная до теплого полусвета. Ждала. Я закрыл дверь, стянул сапоги и сел рядом.
— Прости меня за сегодня, — сказал я. — За коридор. Я целый день таскал ее под руку у всех на глазах, а тебе досталось выйти на нас со смены. Прости.
Она молчала, глядя на меня из своего одеяла, и ее глаза в полусвете были совсем темными.
— Знаешь, что я делала весь вчерашний вечер, перед их приездом? — сказала наконец. — Сидела тут и репетировала, как скажу тебе, что все понимаю, что это работа и что ревновать тут глупо. Целую речь собрала — хорошую, убедительную.
— И где она?
— А ты ее сломал. — Она выпуталась из одеяла одним движением. — Еще днем. Когда остановился посреди своей большой игры и сказал этим людям, кто я для тебя. Тебе не за что извиняться. Вот вообще не за что.
И она поцеловала меня первой. А потом я поцеловал ее. А потом она меня…
Лампу на тумбе погасил кто-то из нас двоих — я так и не понял кто.
* * *
Потом мы лежали в темноте, ее голова была у меня на плече, а палец медленно ходил туда и обратно по старому рубцу на моем предплечье от едва не отрубленных топором Большого рук.