И стал примеряться, как уже лишившуюся «душевной арматуры» тварь порвать. Но — не успел. Тварь вывернуло, в смысле она из «дома и вокруг» стала передо мной. И не одна.

— Идём с нами, коман… — начало говорить до боли знакомое лицо.

— Зачем? — усмехнулся я. — Я же жив. И бессмертен.

Но вообще — неприятно. Хорошо, что я эту часть себя похоронил, а то даже психовать мог начать. И так, прямо скажем, неприятно. Но откуда тварь вытащила… а, пофиг, может, и я сам, отмахнулся я, пробивая полосами знакомые фигуры в камуфляже.

Тварь, постепенно умирающая, в неэффективности «защитного окраса» уверилась. И стала Зелёнкой, плачущей и умоляющей её пощадить.

В общем — ожидаемо. Но если бы я не чувствовал Ленку телом — то мог бы и… ну как минимум попробовать иммобилизовать. И всё, люблю, окончательно поставил я диагноз себе, чувствуя, как вопреки всему начинает болеть сердце при виде на разрываемой твари.

— Ладно, справился, — озвучил я, в черноте, без верха, низа — вообще без ничего, исчезнувшего со смертью твари. — Гадкое, блин, создание! Почти испортило настроение. Наполшишечки, — усмехнулся я и открыл глаза.

— Дух исчез, ой! — пискнула Зелёнка, когда я её приобнял.

— Знаю, что исчез, — потискал я Ленку. — И… блин, ладно, пойдём заказ закроем.

— Пойдём, — согласно махнула она ушами. — А потом — расскажешь!

— И всё? — состроил я физиономию обделённого Кащея.

— А я — отблагодарю! — веско сообщила Ленка.

— Тогда — ладно, — уговорился я.

Попёрлись мы из Трака к караванным. Так-то можно было и сразу всё Ленке рассказать, да и потискать, а может, и не только — всё же задела меня эта гадость своими образами, пусть и наполшишечки. Но, блин, там три десятка рыл как на иголках сидят. Это чтоб их мариновать — надо не злодеем быть, а засранцем. И свинотрахом, а я несколько по иным, того, да.

И Ленка понимала, так что выперлись мы из Трака, да и вывалили на рассевшихся у костра караванщиков, что всё.

Ну ноги целовать не стали, но благодарили, да. Семёныч так долго лапу мою тряс, что я подумал, да и выпустил трос, с ладонью на конце сформированной. И, перед носом продолжавшего трясти лапу гнума пальцем потряс.

— Должок, — провозгласил я, под смешок Ленки.

— Э-э-э… да, — отпустил мою руку Семёныч и мордой стал склочен, жлобист — вылитый гнум, в общем. — И что ты хочешь? — трагично вопросил он.

— Да… чёрт знает, денег, наверное, — задумался я.

— А ты что-то нарисовал новое? — тем временем поинтересовалась Ленка у Васи.

— Конечно! Очень вам должно понравиться!

— Сходим? — ухватила меня за лапу зелёнка.

— Так, денег, ну… в общем, позже скажу, — буркнул я, утаскиваемый мировым гоблинством в пучины рисованной порнухи.