— Заплатят?! — взревел возница раненым медведем. — Заплатят?! Да мы скорее пуйфине́й жрать начнем, чем вы заплатите! — Агав одним движением распахнул куль с кормом, порвав кожаную завязку.
«Третий по счету мешок, — зачем-то отметила для себя Ольга. — Эк его пробрало, если он кожаный шнурок как нитку порвал».
А возница ухватил личинку голыми пальцами и сунул ее Оле под нос.
— Хочешь попробовать? А может, деткам своим сваришь? — Агав орал еще что-то злое, тыча и тыча белесой гадостью в сторону привратницы, возомнившей себя начальством.
«Так, значит, эти хрущи-переростки называются пуйфины», — отметила Ольга, неимоверным усилием удерживая свое тело на месте, чтобы ни на миллиметр не уклониться от грязной руки и не выказать неприязни. «Терпи, Оля, — приказала она себе, — мужику нужно проораться. Потом легче будет договориться». Нервы сдали у Пашки: мгновение — и наглый, как ему казалось, мужик взвыл от боли в вывернутой за спину руке. Пашка его еще и о стену приложил, вышибая дух. Оля фыркнула на эти мужские игры, испытывая одновременно и досаду — теперь разговор пойдет труднее, — и благодарность — не стерпел, мой хороший, заступился.
— Все, Павел, отпускай. Уважаемый Агав больше не будет глупить, — говорила специально на местном, чтобы мужик понял, а Павел осознал — все официально. Потом сообразила: он же еще не знает о ее новом статусе.
— Хорошо, госпожа туэ, отпускаю. — Ан нет, знает! Не иначе как попечитель из себя информбюро изобразил. Отличненько. Но как не вовремя!
Раим Оракулович таки оказался прав: Ламс виновен, хотя и косвенно. Нет, не так. Ламс был первопричиной. Нет-нет, приказов шельмовать с кормами он не давал. Зачем? Просто не платил. Точнее, платил, но через три раза на четвертый.
— Так чего вы работали, раз без денег? — встрял Пашка со всем юношеским демократическим пылом. И разом осекся — вспомнил свой собственный опыт в мурлычке.
— Разве не знаете? Под клятвой мы. — Ответом ему был бешеный рев нгурула. Так басовито трубить мог только Свап. Тырю пригнуло звуковой волной, и она выплеснула испуг на новых друзей. Оля и Пашка переглянулись — оба поймали одну и ту же картинку: лавэ с перекошенным от ярости лицом долбит кулаком в стену, а вожак, встопорщив все что можно, изображает из себя иерихонскую трубу — стравливает эмоции, которые не смог выплеснуть его наездник. На пару секунд Ольга зависла, а потом — щелк-щелк — поняла: люди, которые занимаются кормами, просто не могут не сделать свою работу, заплатили им или нет. Магия, чтоб ее! От этого и взбесился лавэ.