Надо лишь выстоять… Блядь, все-таки сколько же народу сейчас ляжет под ударом жандармерии… Вообще неправильно это все, не по заветам и устоям. Положено ведь как — половина в походе дохнет от болезней, а в сражениях складывают буйные головы не больше четверти. Простудился — чихнул, покашлял и помер. Воды сырой попил — поблевал и помер. Съел чего не то — просрался кровью и помер. Поцарапался неудачно — рука завоняла, синей стала, помер. Просто горячка навалилась… ну, дальше понятно. Теперь же не так, ныне в палатку с красным крестом оттащат на носилках, там отваров дадут, гнойник вскроют, то да се, в книжку запишут, дескать лекарь помог, отработал жалованье (а оно у коновала в две трети от полковничьего!). А почему крест и почему красный?… Загадка! Так положено — и все. А еще положено гадить строго в отхожих местах, и кто навалит, где придется — того по уставу сразу вешают, даже без суда. Невиданные правила!
Бертран задумался, откуда он знает господские и ученые слова — «атрибуты», «дисциплина», «устав», а то и совсем уж мудреные вроде «сбережение личного состава» или даже «стандарт интендантской приемки», а также многие иные, что во сне и не припомнишь. Они почему-то прочно связывались с образом красивой женщины, у которой добрая, очень милая улыбка и безжалостные глаза, холодные как промерзший до дна колодец. И немножко с голыми герцогинями. А голые гер…
Бертран открыл глаза. Пробуждение случилось в самый неподходящий момент, как обычно и случается. Он полежал, глядя в темноту, скрывающую бугристый потолок. Голова побаливала, наверняка от непривычности к умственным занятиям. Рядом сопел Фэйри. Анри же, явно во сне, тоскливо и безнадежно пришептывал на непонятном языке. Похоже, ругался.
Сон все еще маячил перед глазами, на диво красочный, подробный, как в книжке расписанный. Прям как многоцветные картинки. Бертран видел такие на ярмарке. И еще в церкви, только священник тот свиток с жизнеописаниями героев-святых берег и показывал издалека, чтобы срань нищебродская грязными руками драгоценный пергамент не захватала.
Бертрану часто виделась во сне красивая жизнь. Чтобы тепло, ноги в сапогах юфтевых, на пузе красный кушак, шелковые портки развеваются, на голове дорогая шапка, сыт-пьян и красивые бабы нос чешут. Жареные колбасы не кончаются, в жиру можно купаться, не то, что кашу заправлять и все такое. Но этот сон… Хрен знает, хочется, чтобы сбылось или наоборот, биться о стену башкой в молитвах, чтобы не случилось никогда. Очень уж какое-то все страшное, кишки порванные летают, кровища льется. Хотя… Понравилось чувство собственной важности, значимости, которыми тот, другой Бертран был напитан как тряпка водой. Когда ты чего-нибудь говоришь, даже голос не повышая — и все тут же кидаются выполнять, да еще держат за счастье, если приказываешь именно им. И сила эта происходила не чужой волей, не была заемной, нет, она принадлежала только самому Бертрану. Вот этого хотелось, очень-очень хотелось. Больше, чем бесконечных колбас и крепких сапог.