Глава 3
Утро дня поединка началось ровно так же, как и любое другое моё утро. Я встал на рассвете, когда природа просыпалась, а светило начинало свой путь по небосводу; умылся ледяной водой ручья, разгоняя застоявшуюся за ночь кровь, и взялся за посох, начав танец гармонии, будучи одетым в холщовые портки. Босые ступни привычно ступали по свежему снежку, а голую грудь обдувал свежий ветерок. В голове опять мелькнула мысль сладить себе что-то вроде шаровар или даже штанов от кимоно с пафосным чёрным поясом, но пока что я до её воплощения пожалуй не дозрел. Да и если уж чем-то таким заморачиваться, то неплохо бы подобрать соответствующий материал вроде шёлка. Иначе о каком пафосном закосе под восточного мастера вообще речь? Позорище ж одно. Но подходящая ткань в этом мире стоила примерно как крыло от самолёта на Земле, то есть офигительно дорого: её могли себе позволить только благородные люди, да и то на очень ограниченное количество костюмов для себя любимых или платьев для своих жён и дочерей. Если, конечно, речь о провинциальных баронах, а не каких-нибудь герцогах центральных провинций. Потому мои хотелки оставались лишь хотелками, деньги всегда можно было потратить куда более разумно.
Зато танец гармонии стал для меня настолько привычным утренним ритуалом, что я как-то уже не особо мыслил свою жизнь без него. И, кажется, с каждым днём всё лучше понимал как работу своего тела, так и токи энергии в нём. Этого ещё не было достаточно, чтобы привнести какое-то новое движение в их последовательность или и вовсе выдумать что-то целиком своё, но по крайней мере имеющийся танец становился всё более эффективным, а я начал развивать в нём внушительные скорости. Корнегур считал это баловством, но моему телу и энергетике такие повышения нагрузки определённо шли на пользу. Так что первый круг я, как и всегда, совершил со скоростью, рекомендованной укунами учителю, второй — будто у меня над душой стоял злобный сержант с секундомером, а на третий раздухарился так, что одними лишь потоками воздуха поднял вокруг себя небольшую метель из позёмки. И когда в конце застыл, опустив пятку посоха к земле, услышал неодобрительное:
— Всё выделываешься…
— Когда, если не сейчас? — пожал я плечами. — Потом-то обязательно придётся стать всему из себя солидному и степенному.
— Очень надеюсь, что ты не сломаешь по дурости шею раньше, — проворчал мой наставник.
Вот вроде и подразумевает жизнь движение, а друиду почему-то хотелось, чтоб я всё всегда делал по чертежу. Оно, конечно, понятно: часто нет смысла изобретать велосипед или пытаться ехать на нём кверху головой и крутить педали руками. Но ведь, делая всё по уже имеющимся методикам, невозможно изобрести что-то новое, не так ли? Хотя, конечно, подозреваю, что Корнегур больше ворчал из-за моего возраста, как какой-нибудь старый профессор на молодого аспиранта. Ну что может придумать такого щегол, который в науке без году неделя и ещё не знает всего изученного куда более опытными людьми, не говоря уже о глубоком понимании всего этого вороха знаний? Мне же всегда казалось, что главные открытия совершали те, кто просто не знал о том, что что-то в принципе невозможно. И из-за данных, которые они получали в ходе своих экспериментов, порой приходилось переписывать школьные учебники. Правда, несмотря на некоторые мои успехи, покровительственное отношение состоявшегося специалиста к лаборанту у моего наставника всё равно никуда не пропадало. Он тут был самый знающий, а мне так, иногда везло родить какую-нибудь умную мысль или идею.