— Но куда… И средств у меня таких нет — купить девочкам билеты, перевезти имущество.

— Я подниму вопрос в Петросовете. О какой сумме вы говорите?

— Тридцать тысяч, сударь. На первое время, — быстро сориентировалась дама.

Вообще, в денежном отношении россияне 1917 года ориентировались моментально. Те же ревельские банкиры, потеряв миллион, не мудрствуя лукаво, объявили о пропаже полутора.

— Тридцать не обещаю, — внутри себя Седов возликовал, речь шла о совершенно доступных ему суммах. Выгонять женщин и девиц штыками, пусть даже «во имя революции» ему не улыбалось. — Но обещаю помочь, даже не из казны Петросовета. Завтра, 19 мая, жду от вас решения — когда и куда отправитесь.

Смольный прекрасно сгодится для учредительного съезда, но вот беда –одному Седову до образования партии такой дворец не удержать. То есть придётся пустить сюда большевиков, партнёров-конкурентов, чей предводитель команчей считает Седова мерзавцем… Жизнь порой заставляет идти на странные шаги.

До вечера он успел повидаться с Ильичом и предложить ему гешефт по Смольному из расчёта фифти-фифти. Скинуться по 20 тысяч. Ленинские отдал бы Голициной, свои достал бы из кармана… но воздержался, огорчив княгиню, что больше двадцатки не выделено.

Ленин загорелся идеей, ибо занимаемый большевиками особняк Кшесинской — сущий шалаш по сравнению со Смольным, слишком мал для штаб-квартиры революционной партии. Но сразу согласия не дал, включив режим «бедного еврея», жалующегося на недостаток денег.

Меж тем, как узнал Седов, их партия неплохо зарабатывала на контрабанде водки в Финляндию. Княжество, пока ещё не отделённое от России, имело на границе таможню и полицейскую стражу, у всех въезжавших проверяли документы и груз. Спиртное облагалось поборами. Но граница отнюдь не представляла из себя Берлинскую стену, подводы, груженные ящиками с водкой, благополучно объезжали посты. Вообще, Финляндия к началу лета 1917 года была почти заграницей, сюда стекались опасавшиеся ареста в России, местная полиция не торопилась преследовать беглецов. Преступности и беспорядков меньше, оттого в Гельсингфорс тянулись зажиточные любители спокойной жизни и богема. В нескольких десятках вёрст от российской столицы начиналась совсем другая, европеизированная жизнь. На чём большевики и строили бизнес. Конечно, «ради блага мировой революции».

Седов, о мировой революции не помышлявший, зато мечтающий «Великую Октябрьскую Социалистическую» спустить в унитаз, прикатил на Путиловский к окончанию рабочего дня для офисного планктона и пригласил Евдокию Фёдоровну в ресторацию «Англетера». Та смутилась отчаянно: не одета для подобного случая. И вообще не имела в гардеробе пристойных вещей, чем стала похожа на сотни женщин, встреченных в прошлой жизни: «мне нечего надеть!», что в переводе с женского на общечеловеческий означает: «мужчина, срочно купи мне что-нибудь дорогое-новенькое».