Он замолчал. Потом заговорил снова — всё так же спокойно и не глядя на меня:

— Когда мне исполнилось шестнадцать, отец сказал: «Иди в город. Учись. Будешь военным — сможешь защитить нас, если придёт беда». Я пошёл. Сначала Кандагар, потом Кабул. Армия при короле Захир-шахе была другая. Ещё не разорванная переворотами. Я служил, выучился. Получил офицерское звание. Потом была учёба в СССР по обмену.

Он повернулся ко мне.

— Ташкентское училище. Там я выучил русский. Там научился тому, что знаю теперь.

Я кивнул. Теперь многое вставало на свои места. Его речь без акцента, его выправка, его манера двигаться. Он был не просто горцем — он был офицером.

— Я служил, — продолжил он. — Приезжал домой раз в год. Мать старела. Отец держался. Младший брат женился, у него родился сын. А потом — апрель семьдесят восьмого. Переворот. Дауд убит. Я был в Кабуле в тот день. Видел, как всё рушится. Через месяц ушёл из армии. Понял, что прежней страны больше нет.

Он замолчал. Посмотрел на руины. Потом добавил — тише, чем говорил до этого:

— И вернулся сюда.

Я перевёл взгляд на руины. На остатки печи. На загоны, где давно не было скота. На фиолетовые цветы, которые покрывали всё это место, словно могильный саван.

— Кто это сделал? — спросил я.

Надир не ответил сразу. Потом покачал головой.

— Местные. Кто-то из местных напал… и вырезал весь посёлок. Мы жили небогато, брать у нас было нечего. Ни золота, ни оружия, ни скота в больших количествах. Зачем напали — не знаю.

Он говорил всё тем же спокойным голосом. Но я слышал в нём что-то, чего не было раньше. Какую-то странную хрипотцу. И всё же Надир не давал голосу дрожать. Будто уже выкричал всё, что можно было выкрикнуть. И выплакал всё, что можно было выплакать.

И всё же хрипотца оставалась. И говорила о том, что это поселение, эта тонущая в цветах могила, огромной раной осталась у него на душе.

Ровно так же, как смерть Саши в моей прошлой жизни, оставила рану и в моей.

И всё же в какой-то миг мне показалось, что есть здесь какая-то недосказанность.

Человек, который годами живёт в этих горах, который знает каждую тропу и каждое племя, который торгует с людьми Карим-Паши, — и он до сих пор не знает, кто вырезал его семью? Это было возможно. Но маловероятно.

Могло ли быть так, что Надир поделился со мной своим горем, но по какой-то причине рассказывал не всё? Это казалось несколько странным, но объяснимым.

И потому вопросов я задавать не стал.

— Ладно, — Надир прочистил горло. — Идём дальше.

Мы подошли к месту, которое несомненно являлось кладбищем. Десятка полтора могильных камней — грубых, неотёсанных, поставленных явно в спешке. Кое-где на них были выцарапаны имена — я разглядел арабскую вязь, полустёртую ветрами. Земля между камнями заросла густыми, сочными цветами. Здесь они были крупнее, чем на руинах. Фиолетовые головки покачивались на ветру.