Захир несколько мгновений просто стоял, глядя на них с Рустамом. А потом достал из старой потрепанной кобуры, на советском солдатском ремне, свой наган, оставив его в низко опущенной руке.
— О чем он говорит, Надир? — покачал головой Захир.
— Он не в себе, — Надир дернулся, попытался освободиться, но хватка Рустама была крепкой. — Я ничего вам не делал! Я пригласил вас в свой дом! Поделился едой и водой.
Захир поджал губы.
— Ты не пустил нас в хижину, — покачал головой Захир.
— Я…
— Что было в хижине? — повторил Захир.
— Ничего…
Тогда Захир наставил пистолет на скалящихся волков.
— Говори! Иначе я убью твоих драгоценных волков!
— Они разорвут тебя, — сквозь зубы прошипел Надир.
— Тогда мы погибнем тут все!
Надир глянул на волкособов. Оба медленно рычали, следя за каждым движением Захира.
— Назад! — приказал он. — Назад, Кара-Тар! Назад, Ак-Тар!
— Н-е-е-е-т, — Захир покачал головой. — Они тебя не бросят.
А потом наставил наган на волков.
— Говори, Надир. Кого ты укрывал от нас в своем доме?
Надир молчал, стискивая зубы.
— Говори, — повторил Захир и указал стволом револьвера на Кара-Тара. — Иначе я застрелю твоего пса.
Глава 22
Мы с Надиром подошли к хижине на рассвете.
Небо на востоке уже прояснилось, и вершины гор давно проступили из темноты. Холодное утреннее время прошло и воздух стал мало-помалу прогреваться.
После долгой ночи тело ныло, но я уже привык к этой боли. Она стала частью меня, как шрам на лице, как горечь омана на языке. Потому я даже не придавал ей особого значения. Почти не замечал.
Фокс встретил нас у входа. Сначала он стоял у хижины, привалившись плечом к каменной кладке. Автомат его висел на груди. Под глазами у него залегли тени, а лицо казалось сонным, осунувшимся, но держался он бодро.
Увидев нас, Фокс приблизился.
— Все живы, — доложил он, не дожидаясь вопроса. — Сапёры расселись кто где. В хижине тесно, так что большинство снаружи.
Я оглядел лагерь. Возле кострища, где ночевали душманы, сидела та самая троица, на которую мы наткнулись первыми. Это Ковалёв, Седых и Рябов. Они тихо о чем-то переговаривались.
Чуть поодаль, у скалы, расположились ещё двое — один, что был постарше, смотрел на меня спокойно и прямо. С интересом. Второй, узбек, что-то негромко ему говорил.
У входа в хижину стояли еще трое незнакомых мне сапёров. Они замолчали, когда мы приблизились. Лейтенант Астафьев держался особняком, скрестив руки на груди и наблюдая за всеми остальными с видом человека, который ещё не решил, как относиться к происходящему.
Громила сидел у стены, где я накануне стругал клинья. Завидев меня, он приподнял руку в приветственном жесте. Горохов лежал рядом, вытянув раненую ногу. Стоун, Саша и американцы, как я понял, оставались внутри.