— Солнце, — прошептал он. — Я забыл, каково это — видеть солнце…

С нами был лекарь с пакетбота, опытный человек, немец по фамилии Шмидт, видавший многое — и на войне, и в госпиталях. Он быстро осмотрел Судакова, пощупал пульс на запястье, прислушался к дыханию, заглянул в глаза, оттянув веки, и его лицо стало серьёзным, озабоченным.

— Этому человеку нужен немедленный уход и покой, — сказал он мне тихо, по-немецки, чтобы больной не слышал. — Истощение крайнее. Обезвоживание. Признаки цинги — зубы шатаются, дёсны кровоточат. Раны гноятся. Ещё неделя-другая в этих условиях — и было бы поздно. Вы вовремя пришли.

Затем он громко распорядился, уже по-русски:

— Дать чистой свежей воды с небольшим количеством уксуса и немного красного вина. Совсем немного, чайными ложками. Ничего другого ему сейчас давать нельзя — желудок не примет, будет рвота. Потом понемногу давать бульон, только бульон, без мяса. Потом жидкую кашу — рисовую или овсяную. К нормальной еде переходить постепенно, в течение недели. Поторопитесь — и убьёте человека.

Я приказал тут же отправить штабс-капитана в наш лагерь и охранять как самую важную особу.

— Двое человек всегда рядом с ним, — приказал я сержанту. — Лучшая еда, лучшее место в лагере — не на земле, а на настоящей кровати. Лекарь постоянно наблюдает. Он должен выжить. Понятно?

— Слушаюсь, ваше благородие! — отозвались мои люди, отдавая честь.

— Этот человек — сын героя, погибшего за Россию, — добавил я. — Мы в долгу перед его отцом. Позаботьтесь о нём, как о родном брате.

К концу этого очень долгого дня осмотр каирских тюрем был закончен. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые и золотые цвета. Мы освободили почти три сотни православных, из которых только треть были офицерами, человек пятьдесят армян, столько же примерно других христиан, среди которых преобладали сербы и греки, и почти две сотни египтян, большинство — по просьбам наших офицеров и нижних чинов, которые говорили: «Этот человек делился с нами едой», «Этот приносил воду», «Этот защищал от охранников».

Из Каира с нами ушла почти сотня женщин, которые были наложницами у состоятельных египтян. Больше половины вели с собой своих детей, рождённых в неволе, которых ждала в большинстве своём рабская доля. Эти дети — с тёмной кожей, с огромными чёрными глазами — цеплялись за юбки матерей и испуганно смотрели на происходящее.

— Мы свободны! — кричали освобождённые, выходя из города вереницей. — Мы едем домой! В Россию! На родину!

Длинная вереница измождённых, но счастливых людей потянулась по дороге к нашему лагерю. Над колонной стояло облако пыли, поднятое сотнями ног. В воздухе звучали молитвы — православные, армянские, католические и мусульманские, — плач и смех одновременно. Женщины голосили от радости, мужчины пели. Кто-то затянул «Боже, Царя храни», и голоса подхватили гимн, он разнёсся над пустыней.