Оба вышли. Бенкендорф — с довольным видом, Нессельроде — с кислым.
Когда император остался один, он ещё раз быстро прочитал донесение, сел за стол и решительно придвинул к себе письменный прибор.
Николай Павлович составил своё окончательное мнение о действиях своих генералов и решил собственноручно ответить им.
Он взял перо, обмакнул в чернильницу и начал писать крупным, размашистым почерком:
'Генералу Чернову. Генералу Куприну.
Господа!
Получил ваше донесение. Читал его трижды. Первый раз — с гневом. Второй — с удивлением. Третий — с одобрением…'
Император писал своё повеление не обычным канцелярским языком принятым в его царствование, человеческим живым языком, так как уже писали в России девятнадцатого века. Как писали Пушкин и Лермонтов с своих частных письмах, да и все грамотные люди огромной империи. В том числе и он сам Николай Первый, Император и Самодержец Всероссийский, когда ему приходилось писать обыкновенные частные письма человека, а не функции.
Перо скрипело по бумаге. За окном сгущались сумерки. Император писал долго, тщательно подбирая слова. Это был не просто ответ на донесение и Высочайшее повеление. Это было решение, которое изменит судьбу России на Востоке на многие годы вперёд.
Глава 22
Двадцать третьего января из Петербурга пришло Высочайшее повеление с оценкой Государем сделанного нами в Александрии. Ответ императора я сразу же прочитал на лицах генералов, когда пришёл к ним по их срочному вызову.
Адъютант штабс-капитан Судаков встретил меня у дверей кабинета генерала Чернова в цитадели. Лицо его было непроницаемым, но глаза блестели каким-то особенным блеском. Он молча распахнул передо мной дверь и также молча отступил в сторону.
Я вошёл и замер на пороге. Оба генерала, Чернов и Куприн, стояли у окна, их лиц я не видел, понял всё по тому, как они держались: плечи расправлены, головы высоко подняты, осанка победителей.
— Александр Георгиевич, — обернулся ко мне генерал Чернов, и я ахнул.
Они оба просто светились от радости. Лица их сияли, глаза горели, улыбки были такими широкими, что казалось, ещё немного и они расхохочутся, как мальчишки.
— Государь… — начал было генерал Куприн, но голос его дрогнул от переполнявших эмоций.
— Государь одобрил, — закончил за него Чернов, и голос его звучал торжественно. — Всё. Полностью. Без единого замечания.
Он протянул мне несколько листов бумаги, я узнал характерный почерк императора, размашистый и властный.
— Читайте, Александр Георгиевич, — сказал Дмитрий Васильевич, подходя ко мне. — Читайте и радуйтесь вместе с нами.