Он проговорил это спокойно. С холодом и уверенностью в голосе.

Я усмехнулся:

— Какой же ты, однако, непонятливый и тупой, — сказал я спокойно, без надрыва.

И тут же повторил тычок пистолетом в рёбра. Жёстко. Глубже. С акцентом.

Но он ждал.

Как только я отвёл ствол чуть назад, чтобы удар получился сильнее, он резко пошёл в ответ. Поворот корпуса, удар по руке — чётко, точно, с расчётом выбить оружие.

Не выбил.

Я держал рукоятку мёртво. Пальцы — как клещи. Занятия на турнике прошли не зря. Пистолет остался у меня, но вот палец рефлекторно надавил на спуск.

Бах!

Выстрел. Пуля пробила сиденье и ушла в пол. В ту же секунду в мою сторону полетел его кулак. Тяжёлый, быстрый, точно в голову. Я успеваю уклониться и одновременно руку пистолетом выдёргиваю на себя.

Ствол снова на линии огня по живой цели. И теперь — уже без слов и сантиментов.

Бах!

Второй выстрел. На этот раз — почти в упор и точно в цель. Пуля вошла в живот. Он замычал, как скотина, которую бьют кувалдой на забое. Захрипел. Повалился вперёд. Прямо на руль.

Я оттолкнул его вбок, на пассажирское сиденье. Чтобы не задел клаксон — хотя было уже поздно. Выстрелы всё равно услышали. Прятаться было больше незачем.

Охранник завалился и затих. Я захлопнул ему дверь, пусть загорает. А сам рванул к спортзалу. Пистолет — наизготовку. Бегом. Счёт пошёл на секунды. Сейчас — только вперёд.

* * *

Я влетел в спортзал с ходу. Ручку двери чуть не вырвал с корнем.

И тут же — бах-бах! — загремели выстрелы.

Пули чиркнули по штукатурке над моей головой, сыпануло крошкой — в лицо, за шиворот. Я вжался в пол, перекатился влево и ушёл в тень под окнами, туда, где вдоль стены громоздились старые советские маты. Тяжёлые, с проваленной плотной серой кожей, когда-то пахли спортивным залом, теперь — сыростью, пылью и мышами.

Залёг за ними. Дышал через нос, коротко, ровно. А по мне палили сразу двое. Один — Дирижёр. Второй — охранник. Били быстро, без прицеливания, на испуг. Не экономили патроны — строчили, как на боевых учениях.

Я отполз чуть в сторону, за старый спортивный инвентарь, поднял голову на пару секунд — ровно настолько, чтобы оценить обстановку.

В углу зала, на деревянном стуле — Грач. Связан. Голова опущена, рубаха вся в крови. Руки — за спиной, стянуты чем-то. Он помотал головой. Тяжело. Жив, чертяка! Лицо побито, губы распухшие. Поработали с ним, значит, ублюдки! Пытались выбить что-то. Скорее всего — про меня. Допрашивали с пристрастием. Я не сразу понял, как они его нашли.

Он нигде не светился, не фигурировал, держался тихо, как и договаривались. Мы общались аккуратно — только личные встречи, никаких звонков, никаких лишних движений. Всё по уму.