— Он был не тем, кем ты думаешь, Окс. Я же… кое-что нашёл во время расследования. Твой отец, Геныч, так его называл Лютый, был информатором. Понимаешь, он работал на ментов, на Лютого. Не на бандитов. Скрытно, негласно. Сама представь такой расклад — он погиб героем, за правду. Вместе с Лютым.

Она замерла, глядя на меня, глаза её стали влажными, зрачки расширились.

— Это… точно? — прошептала она сдавленно.

— Да, это правда. Мне сказал надёжный человек — Грач. Он тоже был осведомителем Лютого. Можешь сама у него спросить, если не веришь.

Ненадолго между нами повисло молчание. Просто у разных слов своя скорость, и мои теперь должны были приземлиться, осесть.

— Верю, Макс… верю, — её голос дрогнул, сорвался. Она говорила сквозь стиснутые зубы. По щеке медленно скатилась слеза. — Теперь всё сходится… Я вспомнила… Тот, кто убил отца, назвал его «крысой»… Точно! Как будто заново увидела всё. Пелена перед глазами исчезла, какой-то блок ушёл…

Она резко замолчала, будто захлебнулась словами. Взгляд её остекленел, словно снова смотрела куда-то в прошлое, в ту самую страшную ночь.

— Кто это был? — спросил я тихо, почти шёпотом.

Она повернула ко мне побелевшее, напряжённое лицо, и хрипло выдавила:

— Вальков… Это был Вальков! Я теперь помню его мерзкую рожу. Это он убил моего отца! Понимаешь, Макс⁈ Всю жизнь я ненавидела отца, винила его в том, что он связался с бандитами. Оказывается, ненавидеть надо было его убийцу… Будто только сейчас прозрела!

— Такое бывает, — спокойно кивнул я. — Память защищает нас от самых тяжёлых воспоминаний. Так проще выжить. Но теперь ты знаешь правду.

Она не ответила. Сидела на лавке молча, закусив губу, и смотрела куда-то внутрь себя. Плечи дрогнули. Вся её несокрушимая уверенность растаяла в одно мгновение, будто её сорвало стремительной волной, оставив незащищённой и беспомощной.

— Папа, как же… — прошептала Оксана, и голос её оборвался. — Прости…

Плечи её снова содрогнулись, она отвернулась, быстро и нервно смахнув слёзы ладонью. Мне стало не по себе — я привык видеть Кобру сильной, боевой, уверенной. А тут она была совсем близко — растерянная и сломленная, и казалась мне той самой маленькой девочкой, напуганной и потерянной.

Я придвинулся к ней, аккуратно прижал к себе, чувствуя, как мелко и напряжённо дрожат её плечи.

— Поплачь, — сказал я тихо. — Не держи в себе…

И она и правда заплакала, уткнувшись мне в плечо и цепляясь за рукав так отчаянно, будто боялась снова провалиться в ту давнюю, детскую ночь.

* * *

Я направился в городской суд. Кобра по-быстрому накидала от своего имени запрос на копию приговора по Егорову. Надо узнать, кто был тот ушлый адвокат, что торговался за кассету с судьёй Матюхиной.