— Пора…

— Но ты всё-таки мне скажи, Герман… — проговорил Савченко с мягкой настойчивостью. — Куда ты собрался? Ты сам видишь,что началось. Какой замес пошёл.

Вальков тяжело выдохнул. Плечи опустились.

— Мне нужно совершить одно действие, — медленно произнёс он, поджав губы. — Как бы тебе это объяснить… Один обряд.

— Обряд?.. — медленно переспросил Савченко, глядя на него, как на ширнутого. — Герман, ты сейчас серьёзно? Какой ещё обряд?

— Не лезь! — резко оборвал его Валет, разворачиваясь. — Это серьёзное дело. И да, я, бл*дь, не спятил! И я отдаю себе отчет в действиях, и я, сука, должен быть там один! Один!.. Понял⁈ Всё… отвали от меня…

— Куда тебя понесло, ты… — даже Савченко опешил. — Ты что творишь, Герман? Послушай, я твой начальник службы безопасности. Мне ты можешь рассказать всё.

— Я должен быть там один, — бубнил Вальков. — Это поможет нам решить всё. Абсолютно всё.

Савченко не ответил сразу. Лицо его оставалось спокойным, но глаза выдавали эмоции — будто источали беззвучные молнии.

— Ты совершаешь ох*енную ошибку, Герман, — наконец, негромко проговорил он.

* * *

Чёрный внедорожник, переваливаясь по ухабам заросшей лесной дороги, замедлил ход и остановился у старой, подгнившей пристани на реке. Место было будто вынуто из чужого нехорошего сна: плесень на бревенчатых сваях, треснувшие доски, ржавые остатки цепей и лодочный крюк, упрямо торчащий из земли. Водяная гладь внизу — тёмная, неподвижная, будто в ней застыла сама ночь.

— Вот это место… — выдохнул Вальков, остановившись на машине почти у самой воды.

Он не спешил открывать дверь. Он сидел, обхватив руль, и словно ждал, что кто-то из охраны, как всегда, выйдет, подойдёт, распахнёт перед ним дверцу, скажет: «Прошу, Герман Сильвестрович».

Но сегодня — никого.

Сегодня он был один. Совсем один.

Гадалка сказала ясно: «Обряд пройдёт, только если ты будешь один. Иначе — всё насмарку. Не уйдёт от тебя ни страх, ни тень». Он ей поверил. Не сразу, но поверил. Потому что с каждым днём ощущение было всё плотнее.

Кто-то шёл за ним. Кто-то старый. Безликий. Тёмный. Просто шёл, дышал в затылок. И было ясно, это не человек из настоящего. Это из той жизни. Из девяностых. Из гнили и крови, из дел, что казались давно погребенными. Из былого, отжившего, похороненного.

Нет, он не жалел ни о чём. Ни об одной выпущенной пуле, ни об одном ударе. Он был слишком циничен и расчетлив, чтобы убитые им люди приходили к нему по ночам. Но сейчас что-то было. Как будто невидимая петля всё сильнее затягивалась на шее.

Вальков, наконец, насмелился и вышел из машины. Огляделся, поежился. Хилый полумесяц тревожно спрятался в черноте неба.