Мишень начинает плыть, зелёным пятном размывается на фоне. Но это не важно. Главное — мушка и целик. Всё остальное — фон. Есть только я, палец и оружие. Остальной мир — подождет.

Ствол будто живой, чуть ходит, но в пределах нормы. Выждал. Дождался, пока на мгновение всё стабилизируется. И только тогда — плавно дожал спуск.

Бах!

Третья бутылка лопнула, как мыльный пузырь. Осколки сыпанули по траве.

Попал. Чётко.

Толпа ахнула. Кто-то хлопнул. Кто-то присвистнул. А Соколов удивленно хмыкнул и стал готовиться к своей очереди.

* * *

Противник встал на импровизированный огневой рубеж не так, как прежде. На этот раз в нём не было бравады. ставки слишком высоки. Он не спешил, будто сам себе тянул время, чтобы сбить нерв. Пистолет держал умело, одной рукой в боковой спортивной стойке, как его учили в секции.

Бах!

Первый выстрел прозвучал резко, и бутылке снесло горлышко.

Со следующим выстрелом Соколов тоже не торопился. Плавно навел ствол, поправил хват, потом снова опустил руку, расслабился и повторил «заход на цель», замер. Я стоял чуть позади, сбоку, и сказал почти шёпотом, не глядя на него:

— Кстати… тогда ты был неправ, Антон Львович.

Он чуть повернул голову, не отрывая взгляда от цели, и спросил коротко и сухо:

— В смысле?

— Насчёт апельсинов, — сказал я спокойно. — Ты ведь утверждал, что Оксана их терпеть не может. Я тебе по секрету скажу… употребляет она апельсинчики, правда, только с тёмным ромом, под закуску. Они именно с тёмным хорошо заходят. Нам…

Последние слова проговорил с этакой тягучестью, будто вспоминал особо приятные недавние моменты.

Он на секунду замер, еще сильнее выпрямил спину, как будто в позвоночник что-то впилось. Пальцы сжались крепче, шея напряглась. Соколов ничего не ответил, только слегка скривился, будто от боли в виске. Навёлся снова. Но рука, несмотря на старание, чуть дрожала — едва заметно, но если я видел, для стрелка это уже провал.

Выстрел был резкий, короткий. Всё потому, что пуля прошла мимо.

Кто-то в толпе засвистел, послышались аплодисменты, хохот. Но он на это не отреагировал. Не стал даже добивать третью бутылку — всё равно уже проиграл ведь. Не было и речи о том, чтобы получить кайф от процесса, как это и бывает на веселом междусобойчике — важен был только результат. Опустил пистолет, резко, с раздражением, сплюнул себе под ноги, будто выкинул злость, и, не глядя ни на кого, сунул руку в карман.

Молча достал ключи от «Нивы», протянул их мне. В этом молчании было всё — злость, обида, досада. Поражение.

В этот момент из-за спины вынырнул Ляцкий. У него на лице уже была та самая улыбочка, с которой обычно начинают разговор за «протокол».