Он вернулся к своим картам и с новой энергией принялся набрасывать заметки, касающиеся не только Транссиба, но и сети грунтовых дорог, связывающих железнодорожные станции с глубинными районами. Если страна это организм, то железные дороги были её крупными артериями, а обычные дороги капиллярами. И пока капилляры забиты, кровь не дойдёт до тканей, сколько ни строй магистралей. Эта мысль, простая и очевидная, как всё действительно важное, засела у него в голове и больше не отпускала.
Поезд шёл дальше, на восток, туда, где за Волгой начиналась уже совсем другая Россия, просторная, редко заселённая, почти не тронутая цивилизацией, но именно поэтому таящая в себе те самые скрытые резервы, о которых он говорил Витте. Впереди были Самара, Уфа, а затем и Урал с его заводами и копями, с его суровыми, молчаливыми людьми, которые привыкли работать с металлом и с деревом и не привыкли кланяться начальству. Он ждал этих встреч с тем особым, почти охотничьим нетерпением, которое бывает у человека, напавшего на след крупной добычи. Потому что именно там, на Урале, он рассчитывал найти тех, кто станет костяком его будущей команды, не столичных карьеристов и не придворных интриганов, а людей дела, умеющих строить, плавить, ковать и прокладывать дороги там, где их никогда не было.
А где-то далеко позади, в Петербурге, великий князь Владимир Александрович, получив донесения о поведении племянника, сидел в своём кабинете и всё более мрачнел. Заговор, который ещё совсем недавно казался делом почти решённым, теперь рассыпался на глазах, не потому, что кто-то предал, а потому, что жертва, на которую рассчитывали, оказалась хищником. Император разъезжал по стране, как ревизор по отстающему заводу, и с каждым днём его власть, ещё недавно казавшаяся шаткой, становилась всё реальнее, всё весомее, всё более похожей на ту самую незыблемую самодержавную силу, о которой кричали манифесты. Теперь, когда царь говорил с мужиками на станциях, когда начальники депо называли его «Ваше Величество» без кавычек, когда губернские газеты взахлёб описывали его простоту и строгость, теперь любой шаг против него был бы воспринят не как борьба за влияние, а как прямая измена. И дядя, поразмыслив, решил, что благоразумнее будет пока затаиться.
А поезд шёл. За окнами мелькали полустанки, леса, поля, овраги, маленькие городки с непременной колокольней в центре, большие фабричные посёлки с дымящими трубами, и надо всем этим, куда ни глянь, расстилалось огромное, серо-голубое, по-осеннему прозрачное небо. Россия лежала под этим небом необъятная, противоречивая, страшная в своей нищете и прекрасная в своей мощи. И он, человек из будущего, затерянный в теле последнего императора, смотрел на неё из окна вагона и знал, что обратной дороги нет. Что теперь он будет строить. Что теперь он будет менять. Что теперь его жизнь это стальные рельсы, убегающие к горизонту, и нет им ни конца, ни края, потому что конца и края нет у той страны, которую он взялся переделывать.