— Груз заявлять будешь, почтенный Кулли? — дружески кивнул портовый писец.

— Нет, уважаемый Анубаал, — покачал головой тот. — Это мое имущество. Вот разрешение на ввоз из канцелярии диойкета.

— Я это возьму? — вопросительно уставился писец. — Мне отчитаться нужно будет, почему с целого корабля ни халка пошлины не взято.

— Да, бери, — ответил Кулли. — И вот договор на фрахт корабля. Он весь мой.

— Хорошо, — кивнул писец, шлепая печати на поданные ему бумаги. — Не слышал еще новости, почтенный?

— Что за новости? — навострил уши Кулли, который новости очень любил. — Я с прошлой весны на том берегу.

— Кладовщик из восьмого в воровстве замешан оказался, — ответил таможенник. — И писец из порта. Вон они висят, видишь? — писец ткнул в сторону стены. — Второй и третий слева. Там, правда, их уже не узнать, они до костей обклеваны. У сиятельного Тариса не забалуешь. Столько швали из города выгнал, ты бы знал.

— Вот дурни, — хмыкнул Кулли, разглядывая тела. Он получил разрешение на въезд и спустился по сходням на причал, где на него с недоумением смотрела Цилли.

— Сколько ты ему дал? — спросила она свистящим шепотом. — Я что-то не увидела.

— Ничего я ему не давал, — помотал головой Кулли. — А за что? Пошлин с меня не положено брать, а последнего, кто в карман к государю залез, уже птицы клюют. Вон! — и он ткнул в кресты, хорошо заметные в розоватых лучах догорающего солнца. Спешить надо, жена, — засуетился Кулли. — Ворота скоро закроют.

— Ничего не дал? Писцу на таможне не дал взятку? Как можно в порт зайти и никому ничего не дать? — потрясенно произнесла Цилли. — Энгоми, я тебя уже люблю! Благословенное богами место! Ты еще скажи, что нам бесплатно дадут ослов, чтобы перевезти наше добро?

— Не дадут, — расстроил ее Кулли. — Но их можно нанять. И я тебя уверяю, моя дорогая, возчики, которые имеют патент на работу внутри городских стен, стоят весьма недешево. Знаешь, какой штраф им грозит, если осел нагадит на плиты мостовой, и они не уберут за собой? Тебе лучше не знать, а то спать не будешь. Вот поэтому и работают по двое, отец и сын. Видишь, у мальчишки в руках метелка, лопатка и мешочек. Это для дерьма.

— Чем царю твоему ослиное дерьмо не угодило? — не поняла Цилли.

— Сейчас поймешь, — уверил ее супруг.

— Иштар, владычица небесная, помоги мне! — прошептала Цилли-Амат в который раз за время пути. — Красиво-то как!

Прямая, словно копье, улица Процессий поразила ее в самое сердце. Не было в Вавилоне ничего подобного(1). Вымощенная каменными плитами, она радовала глаз веселым разноцветьем домов. Тут, у ворот, жил не такой богатый люд, как у подножия акрополя, но все равно, стены были или покрашены, или побелены, придавая улице необыкновенно нарядный вид.