В общем, с чего это выделенная мне комнатка была так близко к хозяйским покоям, а среди ночи в ней вдруг появилось «привидение» в лице безутешной вдовы, я сообразил только к утру. Желание «сексануться» в этом отнюдь не главное. Просто ушлая баба быстренько сообразила, что половина движимого имущества мёртвого супруга — это вдвое больше, чем только одна четверть. В общем, как говорил герой одной из оперетт, «если ваших двадцать тысяч свиней объединить с моими пятнадцатью тысячами свиней, это будет самое большое свинство в мире».

Ломаться, как было с «женой каравана», я не стал. Не знаю, насколько честно вдовушка хранила верность супругу, но всё же не три мужика каждую ночь! В общем, оба остались довольны: я — тем, что наконец-то «скинул давление», она — полученным удовольствием и «заделом» на то, чтобы я раскошелился, если не на всё свалившееся на меня богатство, то уж точно на его часть. Потому и мурлыкала мне на ухо, что-то вроде «мой дом — твой дом, только не оставляй меня снова одну».

Честно говоря, на всех этих причитающихся мне ишаков с верблюдами и горшки с краской мне глубоко наплевать. Я всё равно не собираюсь «обуржуазиваться» и обрастать недвижимостью в Маси. Мне за глаза хватит и пригоршни золотых монет, чтобы дождаться появления на рейде города какого-нибудь корабля землян. А он непременно появится, я точно знаю!

Полдня на делёжку, в результате которой половина имущества, доставленного с «озера Чад» ушло куда-то за ворота усадьбы, а вторая половина вернулась в стойла и кладовки дома вдовы господина Хон-су. Под зубовный скрежет её деверей, понявших, что золовка их сумела нае… нагреть, гостеприимно предложив бездомному «спасителю каравана» пожить под своей крышей. А полдня — на разбирательство с стражниками, при каких таких обстоятельствах я укокошил господина Хон-су, сам суффикс в имени которого гласил, что он «уважаемый».

Отношение ко мне во время разбирательств стало ещё одной причиной ухудшения моего отношения к гелорам. Пусть они даже согласились с тем, что я уже не раб, но я — чужеземец. А значит, в их глазах — недочеловек. Самый настоящий, презираемый червяк. Нет, бить не били: я ведь, по имущественному уровню, в их понимании — почти уважаемый человек. Почти. А вот по «пятой графе»…

С «пятой графой», как в советское время называли запись в паспорте о национальной принадлежности, вышла заковыка. Слухи о том, что какие-то могущественные чужеземцы объявились на юге, в Маси циркулировали, но живьём их никто не видел, так что интерес у какого-то городского чиновника (их чины мне, плохо владеющему местным языком, ни о чём не говорят) я вызвал. Так что разбирательства, действовал я в пределах самообороны или превысил их, очень быстро перешли в плоскость «а это правда, что у вас…». И по мере того, как я нагонял жути военными и техническими возможностями «людей света», отношение ко мне со стороны «шибко большого начальника» менялись от «жёлтый земляной червяк» до «а может, лучше с таким не связываться?».