Я разворачиваюсь, иду на кухню и достаю из нижнего ящика рулон черных мусорных мешков на сто двадцать литров.

Возвращаюсь в спальню.

Слава все еще сидит на кровати, скрестив руки на груди, пытаясь изображать хозяина положения.

С треском отрываю первый пакет. В него летят те самые выглаженные рубашки. Прямо вместе с вешалками.

— Эй! Ты что творишь, ненормальная?! — вопит он, вскакивая.

Второй мешок поглощает его коллекцию галстуков, бритвенные принадлежности и дорогие духи, купленные на мою премию.

— Это моя квартира, Слава, — чеканю я, методично сбрасывая в третий мешок его хваленый ноутбук и приставку. — Досталась мне от бабушки. Ипотеку за ремонт плачу я. Твоего здесь — только рога, которые ты мне наставил. И те забирай, они в пакет не влезают!

Он пытается сопротивляться.

Хватает меня за руки, цепляется за дверной косяк, как кот, которого несут к ветеринару на кастрацию.

Но во мне сейчас столько адреналина, что я могла бы сдвинуть с места БелАЗ. Я выталкиваю его в коридор, швыряю ему в лицо штаны и ботинки.

— Пошла вон, жирная истеричка! — орет он, прыгая на одной ноге в попытке натянуть джинсы. — Сама приползешь умолять!

Вышвыриваю его мешки на лестничную клетку. Пинком отправляю следом его любимые кроссовки.

— К шалаве своей ползи, орел недощипанный!

Захлопываю дверь, поворачиваю ключ на все обороты и задвигаю задвижку.

Прислоняюсь спиной к холодному металлу и сползаю на пол.

Сердце колотится так, что болят ребра. Я тяжело дышу, чувствуя, как по щекам текут горькие соленые слезы.

Но я не даю себе разрыдаться. Нет уж. Хватит.

Умываюсь ледяной водой, завариваю себе чай с ромашкой — хотя сейчас больше подошло что-нибудь покрепче — и иду в гостиную.

Падаю на диван, натягиваю плед до самого подбородка и включаю телевизор на полную громкость.

Идет мрачный скандинавский триллер.

На экране кого-то с упоением топят в ледяном фьорде под тревожную музыку.

Прямо то, что надо.

Бальзам на мою истерзанную душу.

Я смотрю в экран, чувствуя, как напряжение медленно отпускает мышцы.

И тут тишину разрезает пронзительная трель дверного звонка.

Я вздрагиваю. Чай расплескивается на плед.

«Вернулся, гад», — проносится в голове.

Я сжимаю кулаки, решительно шагаю к двери и рывком распахиваю ее, готовая выдать такую тираду, от которой у него завянут остатки совести.

— Я тебе русским языком сказала, что...

Слова застревают в горле. На пороге стоит не Слава.

На пороге стоит Лидия Ивановна. Моя обожаемая свекровь, гроза районной поликлиники, женщина-бульдозер и королева домашних заготовок.

В руках у нее — два необъятных клетчатых челночных баула.