Она поднялась. Мы шли по щиколотку, а местами по колено, и деревянный настил под сапогом чувствовался только там, где его прижало глиной.

У поворота к третьей роте нас встретил часовой, окликнул и, узнав, растерялся.

— Ваше благородие… вернулись?

— Прикомандирован. Кто нынче за начальника участка?

— Господин штабс-капитан Ольшанский.

Слово «прикомандирован» я выговорил без запинки и второй раз за сутки убедился, что оно означает.

Ольшанский вышел через четверть часа, застёгнутый на все пуговицы, как в феврале, как в декабре, как, вероятно, в день своего рождения. Он выслушал моё «имею предписание штаба фронта» до конца, хотя мог остановить меня на середине, и после этого сказал:

— Полосу знаете лучше меня. Людей поставите где угодно, кроме второй роты: там сыро и завалило ход. Кормиться будете от нас, я распорядился.

— Благодарю, господин штабс-капитан.

— Не благодарите. Вы мне даёте восемьдесят человек в тылу и забираете взамен спокойствие, — он подумал. — Вы ведь пойдёте за проволоку.

— Пойду, и не один раз.

— С моего участка?

— С вашего, иначе не выйдет.

— Тогда я обязан знать когда, чтобы мои не открыли по вас огня.

— Что у вас переменилось с февраля?

Ольшанский ответил, не заглядывая в бумагу, и по порядку, как отвечают человеку, который спросит ещё раз.

Пополнения не было. Налицо почти тысяча; за полтора месяца убыло чуть более тридцати, из них треть — от воды и простуды, а не от огня. Третья рота держит низину без офицера, за старшего Дёгтев. Ходы сообщения во второй роте поплыли и в двух местах обвалились, чинить нечем: горбыля дали шесть возов вместо двадцати. Немец за зиму ни разу не ходил в атаку на этом участке и дважды выносил проволоку вперёд.

— И ещё, — прибавил он. — С двадцатых чисел февраля он стал по ночам светить ракетами по расписанию. Три раза за ночь, всегда в одни и те же часы.

— По расписанию — это хорошо.

— Я думал, вы скажете «плохо».

— Плохо было бы, если б он светил, когда ему вздумается.

Размещать восемьдесят человек оказалось делом более трудным, чем провести их сюда.

Землянок на полосе ровно столько, сколько нужно тем, кто в ней живёт, и ни одной лишней. Первую четвёрку я поставил в нишу за поворотом третьей роты, вторую — под настил у кухни, дальше пошли землянки, где потеснились, и трение началось с первой же: батальонные встретили чужих не враждебно, а хуже — вежливо и молча, освобождая место так, как освобождают его в вагоне.

Разговор я услышал в темноте и не стал прекращать.

— Гренадеры, — говорил кто-то из батальонных. — Прислали. Их, стало быть, кормить.