— А тебе-то чего жалко?

— Мне не жалко. Мне место жалко. Их восемьдесят, а сухого настилу на полтора десятка.

Спорил с ним, к моему удивлению, Сорока.

— Ты, милый, не считай чужие рты, — сказал он. — Ты считай, кто с тобой пойдёт, когда позовут. Прошлый раз, когда звали, из твоей роты пошло семнадцать душ, а с ними, вон, восемьдесят. И то тебе не понравится?

Ответа не последовало, и это был лучший исход, на какой я мог рассчитывать в первую ночь.

Михеев нашёлся сам.

Он выкатился из-за поворота и первым делом посчитал.

— Восемьдесят? Со мной вместе — восемьдесят один.

— С тобой я не считал.

— А вы считайте, — сказал он, не поднимая головы. — Вы кормить их будете от нашей кухни, стало быть, они мои по котлу, а по котлу счёт вернее, чем по списку.

Сорока сидел на приступке у входа в землянку, курил и на моё появление не встал, что было ему по чину положено, но при мне он этим правилом пользовался редко.

— Бывал я, братцы, в положении, — сказал он в пространство, — когда своё начальство приходит в гости к своему же взводу. Обедом кормят, а спать не кладут.

— Положат, Кузьма Лукич.

— Не сомневаюсь, ваше благородие. У нас нынче спать есть где, — он показал трубкой на воду в ходу. — Только мокро.

Дёгтев не пришёл.

Он стоял, где стоял всю зиму, — у поворота на низину, — и когда я подошёл, он не отдал чести первым, а сперва посмотрел на моих чужих людей, потом на меня и только после этого приложил руку.

* * *

Смотреть пошли в десятом часу.

Дневная рекогносцировка на позиционном участке выглядит смешно для человека, привыкшего к манёвру: три часа ползком, чтобы увидеть то, что видно с бруствера, и ещё два часа, чтобы поверить увиденному.

Мы взяли перископ — самодельный, из двух зеркал в жестяном коробе, у Ольшанского такой один, — бинокль и Дёгтева.

Сначала я проверил шаги.

Февральский лист говорил: от нашего бруствера до горловины — двести десять шагов; от горловины до проволоки — сто сорок. Считаны они были не мной, а Дёгтевым, с ноября, по ночам.

Ковтун и охотник из тамбовских протянули по ходу шнур с узлами, промеряя доступную часть, а дальше я мерил глазом по вешкам.

Двести десять шагов от бруствера до горловины оказались верны.

Сто сорок до проволоки — нет. Их стало меньше: немец за зиму вынес рогатки вперёд, и теперь от горловины до первого ряда было около ста двадцати.

Двадцать шагов в нашу пользу и в его тоже.

Потом увидел воду.

Низина теперь стояла полная. Он лёг рядом, взял у меня перископ, посмотрел и вернул.

— Аршин с четвертью в середине. Я вчера ходил на кромку.

— Пройдём ли по ней?