Кудрявцев поднялся на наблюдательную ступень утром и долго смотрел в сторону их низины.

Он засёк первую и начал писать вторую.

Стоял он правильно: боком, в тени бруствера, подняв над гребнем одну голову и бинокль. Ошибки в том, как он стоял, не было никакой.

Гнездо, которое он засекал, стояло под козырьком и смотрело в эту сторону вторые сутки.

Его срезали очередью оттуда же.

Право требовать огня по вызову осталось у меня на бумаге и в кармане, и корректировать этот огонь стало некому.

К полудню Туров, считавший чужие промежутки левой рукой по своим часам, сказал, что счёт сбился.

— Было семь минут. Потом девять. Теперь больше.

— А третья точка?

— Третья молчит с одиннадцати. Совсем.

Признаков было три, и я их не сразу сложил.

Ракеты с вечера вставали в стороне, левее прежнего.

Я не поверил.

Я послал двоих, и они вернулись через час, и то, что они рассказали, я велел повторить дважды.

Германский ход к бугру был пуст. Крепь выломана. Доски из настила вынуты и унесены — все, до одной. Телефонный кабель смотан и унесён тоже. В глине остались ямы от кольев, вытащенных вместе с проволокой. В нише лежал забытый хлеб.

Я велел принести хлеб и посмотрел на него.

Хлеб был чёрствый, но не заплесневелый, и лежал он там не больше суток. Уходили не ночью впопыхах и не под огнём. Уходили днём, спокойно, по два-три человека, вынося на себе то, что стоило вынести.

Мозжухин осмотрел ямы от кольев и сказал, что колья тянули воротом, а не выдёргивали руками, и что на это надо время и надо, чтобы никто не мешал.

— Мы им и не мешали, ваше благородие.

— Не мешали.

— Оно и правильно. У нас на них всё одно ничего нет.

Дерево здесь дороже позиции.

Нижнее колено хода я взял не как приобретение. Оно лишь сокращало расстояние до следующего поворота.

Вторая германская линия стояла целая, с двумя своими козырьками, и низина по-прежнему была её низиной.

Ночью они вышли с крючьями за своими убитыми, в пятнадцати шагах от нашего бруствера, и по ним не стреляли.

Решения этого я не принимал. Я подошёл, когда уже не стреляли, и застал Гнездилова, который отвёл в сторону ствол чужой машины и держал его отведённым.

— В ленте шестьдесят патронов, ваше благородие, — сказал он, не оборачиваясь. — А ихние покойники нам поле закрывают. Пущай уберут.

Германский провод из блиндажа в тот же вечер Молчанов с двумя телефонистами срастил с нашей станцией. После сдачи линии он должен был вернуться к своей батарее: это было придание на одно дело, а не перевод.

Чужая мембрана работала. В ней слышались голоса, и говорили в ней спокойно и подолгу, и понять их у меня на участке было больше некому.