не имел и о том, что за человек была его дочь. Лев поднялся по едва протоптанной тропе позади дома. Бледные, светло-зеленые холмы. Несколько быстрых, кристально чистых звуков. Так могла свистеть только Като. Он свистнул в ответ. Вскоре она уже стояла перед ним. Он уловил смятение, которое примешалось к ее радости, когда она увидела, как он изменился. Они заговорили в один голос: — Мне очень жаль… — Ну вот, какого-то грешника мы сейчас вызволили из преисподней, — сказала Като. Он был так рад ее видеть, что осознал это позже. Только когда вернулся домой, понял, что встреча все еще отзывается в нем. Он был спокоен, и это спокойствие вытесняло все лишнее, воспоминание о туннеле, невозмутимость его деда, который без какого-либо сожаления планировал свой побег. Однако за этим спокойствием скрывалось нечто неведомое, и только вечером до него дошло, что она пыталась на свой лад о чем-то ему сказать. Като показывала изображения птиц, которые она в месяцы его отсутствия рисовала как одержимая. Сперва карандашные наброски, потом более подробные эскизы и, наконец, акварельные картинки. Откуда у нее краски, спросил он. Она посмотрела на него с удивлением — вероятно, потому, что он больше ничего не сказал. От Камиля, ответила она, краски у нее от Камиля. Като откинулась назад, оперлась на локти, предоставила ему собрать рисунки, рассыпанные по траве. Он аккуратно сложил их в папку. — Они прекрасны, — сказал он, не понимая, почему ему так трудно было произнести это. Возможно, она испытывала счастье, рисуя этих птиц. Теперь она притихла. Ее дыхание напоминало робкое течение воды. Он выдержал ее взгляд, вспомнил игру, которой они забавлялись в детстве. «В мужа и жену». Они играли до тех пор, пока один из них не скажет, что больше не хочет. Он погладил ладонью лоб, как будто там еще были волосы, которые надо было откинуть назад. — Лев, скажи мне, как у тебя дела. Каждое утро или вечер, в зависимости от смены, Лев уходил в лес. Из-под растаявшего снега проступала листва, мох, еловые шишки. Лев собирал шишки, репейник, хранил их под подушкой. Были у него деревья, к которым он снова и снова возвращался, как к друзьям. Сослуживцы его предостерегали, чтобы он не заблудился. Лев говорил, что хорошо ориентируется в лесу. Даже в этом? В любом. Однажды, когда он уже достаточно долго бродил, что-то его остановило, по-другому он бы это не назвал: что-то мешало ему идти дальше. Перед ним раскинулась поляна. Два волка боролись на ней, не издавая ни звука. Не было ни ветерка, ни птичьего