Тут Комарова даже улыбнулась смущённо:

— Он мне и название сказал, куда, да я забыла. Слово уж больно смешное, на «кукарачу» похоже.

Ну дела! У меня уже давненько брезжила мыслишка, что всё происходящее с этими Комаровыми — сплошной фарс, и тут тема не для милиции и тем более не для КГБ, а больше для психушки. Эта мысль окрепла после того, как наша подопечная сообщила, что её муж на секретном задании за границей. Можете себе представить такое, да чтобы Комитет про это не знал?

Я снова взглянул на Пантелеева и с удивлением увидел, что тот радостно кивает головой. Чего-то он, видимо, полезное в словах Комаровой всё-таки услышал. Ну и ладно. Пойдём дальше.

А дальше Сан Санна поведала, что Серёжа собрал с собой огромный чемодан вещей, как будто навсегда уезжал. Сказал, что писать не сможет — нельзя. И чтобы она к нему на работу не обращалась с разными вопросами. Там тоже ничего знать не будут, в отпуске — и всё. А если интересоваться будет кто — так не сразу, а если уж сильно приставать начнут, сказать, что срочно к родственникам уехал, в Саратовскую область, например.

«Булочка» помолчала маленько, потом вдруг решительно заявила:

— Вы не подумайте чего, мы с Серёжей хорошо живём, дружно. И я ему верю!

Видно, сама почувствовала, как неправдоподобно выглядит вся эта история, если начать её рассказывать другим людям. Я старательно записал всё, что она наговорила, дал прочитать и расписаться.

— А теперь, Сан Санна, такой вопрос: если вы вчера с мужем разговаривали и прекрасно знали, что он жив — здоров, так зачем вся эта комедия с моргом? Сказали бы сразу — и дело с концом. Избавили бы себя от неприглядного зрелища.

Комарова взглянула на меня совершенно простодушно:

— Скажете тоже! А вдруг?

В этот момент лицо её затуманилось, как будто она что-то вспомнила, и это что-то явно не в её пользу.

— Ой!

Невидимый для Комаровой Пантелеев начал беззвучно буйствовать за своим столом. Он кого-то душил незримого, растирал в порошок, вколачивал в землю и вообще всячески поощрял меня к дальнейшим шоковым методам.

Но этого не потребовалось. В глазах Комаровой стояли слёзы.

— Как же так? Ведь он мне…

— Ну, что? Что же он? — я даже привстал и навис над столом.

Вот сейчас в этом месте Комаровой положено было замолчать, замкнуться в себе и не говорить больше ни слова, хоть железом её жги. Вместо этого она подняла на меня все в слезах глаза, как будто сочувствия ждала.

— Ведь он же мне разрешил сказать в милиции про командировку. А про его звонок — не велел. Это всё вы со своим моргом…

Пантелеев буквально расцветал в своей теневой зоне. Весь вид его был призван продемонстрировать мне: учись, студент. Шок — это по-нашему!