Звук растекся вибрирующей волной. А ведь для такого эффекта понадобилось совсем немного магии. Мелодия лилась из-под пальцев, а вокруг моего пенька начала расти трава и принялись разбегаться по сцене цепкие побеги плюща. Стены стали стволами деревьев, которые тихо зашелестели в вышине кронами. На поляне таинственно замерцали точечки-огоньки светлячков, а на потолке… не было потолка — только далекое небо, с которого нам подмигивали звезды и светила луна, заливая «опушку леса», на которой я сидела, мягким светом. И я запела балладу «О менестреле». Почему-то здесь и сейчас захотелось исполнить именно ее.

Жил в далеком краю менестрель молодой.

Пел он песни о жизни и смерти,

Много где побывал, много что повидал,

Но о жизни другой не мечтал, поверьте.

Как же здорово пел тот смельчак-менестрель!

Как же свет зажигал в чужих душах!

Его ждали везде и встречали везде,

Ведь он видел рассвет даже в темных лужах.

Но однажды он спел одному королю.

И решил тот, что этот парнишка

Теперь будет петь лишь ему одному,

Что другим его слушать — слишком.

И теперь жизнь его хороша весьма:

Стены в шелке, золотые ложки.

Только все это для него — тюрьма,

На душе скребут черные кошки.

Не рождается что-то в душе у него.

Снятся ночью дорога и поле.

Даже голос не тот и песня не та.

Вдохновения нету в неволе.

И король его нет, не отпустил.

Он решил покарать его строго.

И король его к смерти приговорил.

«Недостоин он даже острога!»

И на площади той, где шумела толпа,

Где палач приготовил петельку,

Улыбнулся он всем: «Свобода! Всегда!» —

И запел последнюю песню.

Эта песня плыла над коньками крыш.

Эта песня тревожила душу.

Эта песня дарила надежду на жизнь,

Убирала из сердца стужу.

И когда он закончил, молчали все.

На глазах были слезы, поверьте.

Но король непреклонно кивнул беде,

И шагнул менестрель на дорогу смерти.

Уж давно все забыли о том короле —

Людская память беспечна.

Но живет менестрель в сердцах людей,

И песни его вечны![1]

Допев, я еще какое-то время перебирала струны. Посмотрела в сторону, и «прожектор» лунного света осветил это место. В нем появилась полупрозрачная фигура человека в плаще с капюшоном на голове. Лица его не было видно, в руках он держал гитару. Человек помахал рукой всем, кто сидел в зале, надел через плечо ремень, закинув гитару за спину, развернулся и прямо по воздуху пошел к луне, становясь все меньше и меньше. А когда его силуэт сравнялся с лунным диском, растаял.

Я давно закончила играть, убрала иллюзии, но в зале продолжала стоять гробовая тишина. И это настораживало… Сильно.

— Я буду рассказывать об этом своим детям, — внезапно хлюпнула носом какая-то девушка, и зал взорвался бешеными аплодисментами.