Обожгло язык сразу: горечью и жаром. Пилюля завязла в горле, я протолкнул её глотком чёрной слюны и воды из фляги. Внутри она раскрылась не ровной волной, как школьная, а грязно, толчками, с привкусом железа, оседающим на корне языка.

Зерно потянулось к энергии. Я весь сжался, ожидая, что сейчас её сила пойдёт туда же, куда тянул Лаэрс, выдернет источник наружу, докончит то, что не докончил он. Или толкнёт меня к Ростку криво, через вмятину, и порвёт всё внутри.

Не пошло не так, не этак. Сила пилюли не двинулась вверх и не подтолкнула меня к прорыву. Она растеклась вниз, в чёрное, остывшее Зерно, и стала его согревать, медленно, неровно. Чернота отступала слой за слоем. Дуга перестала казаться обугленной. Кольца на лбу дрогнули и снова легли спокойно.

А потом источник толкнулся.

Первая пульсация.

Вторая.

Третья и…

Четвёртая сорвалась.

Я выдохнул и закрыл глаза. Как всегда. Провалилась глубже остальных, дёрнула вмятину, и боль прошла знакомая, привычная, моя. Я чуть не рассмеялся, держась за бок и согнувшись на колене. В чужой каменной норе над трупом и горстью краденого добра.

Сбой вернулся. Зерно вернулось. Я вернулся.

Сильнее я не стал. Росток не пришёл, Зерно осталось на десятой ступени, каким и было до этого. Но я снова чувствовал себя собой, и сейчас это значило больше любого прорыва.

Бок стянуло, кровь почти остановилась. Голова прояснилась, шум в ушах превратился в тихий гул. Силы вернулись не полностью, но чтобы подняться на ноги, их хватило. Кроме этого, внутри появилось какое-то странное новое ощущение. Не боль, а просто след, будто пилюля оставила после себя что-то незнакомое. Я решил пока не обращать на это внимания, было не до того.

Костер в углу догорал. Я наспех раскидал угли ногой, чтобы они не разгорелись снова. Запихнул оставшиеся две пилюли и закинул мешок на плечо. Кольцо в тряпке упиралось в спину, и от этого было не по себе.

Я подошел к выходу и пригнулся под каменным сводом — тем самым, через который Лаэрс заносил меня сюда. На улице было серо и холодно, только начинало светать. Я глубоко вдохнул сырой воздух, чтобы выгнать из легких остатки горечи.

Дорогу я начал запоминать еще ночью, когда сектант нес меня, а я даже не мог пошевелиться. Я насчитал больше тысячи пульсаций его шагов. Подъём в полсотни шагов. Каменная дуга над входом. Сухая осыпь под ногами, по которой давно никто не ходил. Куст у поворота. Это всё, что мне оставили ночью, и теперь это всё разворачивалось обратно.

Пошёл вниз по осыпи. Камни уходили из-под ног с тем же шорохом, что я слышал, когда меня несли вверх. Внизу свернул, держась примятой травы и оставленного следа. Кое-где на стеблях темнела моя же кровь из раны, пока меня тащили. Шёл и сверял каждый шаг с тем, что отложил в памяти, пока висел на чужих руках. Вот тут он перехватывал меня поудобнее, вот тут поднырнул под низкий сук, вот тут перешагнул через сухое русло.