Прошло практически два местных длинных месяца со дня нападения Ордена Заката на Орден Семи Облаков. У них было достаточно времени для того, чтобы подтянуть учеников до более высоких ступеней Цунь-Ши-Дао. А чем выше ранг пламетворца, тем большим количеством темной энергии он способен управлять.

Слухи донесли, что практики Ордена Пятилистья прибыли в Руен — город-крепость на территории Шаньцинь к северо-западу от ставки Ордена Заката. База Ордена располагалась прямо на границе между Шаньцинь и Ляодун, коей служила одна полноводная речка. Королевства были достаточно крупные и развитые. Чуть меньше Ашитору, но сильнее провинций Триумвирата. Между ними всегда возникали разногласия, трения, а порой и настоящие войны. И даже в такое время они не сумели объединиться перед лицом общего врага.

Мы двинулись в Руен, чтобы узнать последние сведения и посмотреть, собирают ли воинство против нечисти. Лезть втроем против целого проклятого Ордена, пускай мы и стали Адептами, показалось нам не слишком разумным. В дороге я порой встречал раненых людей. Мимо таких мне было сложно пройти. Так что я на безвозмездной основе помогал сервам, исцеляя повреждения. Отчего жадную Дарраку бросало в холодный пот, а Сати довольно улыбалась, говоря, что я напоминаю ей любимого наставника.

Когда в один из вечеров мы достигли деревеньки под длинным названием Хитогинциань, я восстановил большой палец и часть остальных пальцев. Уже мог хвататься за разные предметы.

Мы вошли в село в вечерних сумерках, надеясь найти там приют на ночь. Алый полумесяц Орока просвечивал через хмурые тучи. По крайней мере, под дождь мы не попали. В Хитогинциань стояла зловещая тишина. Я подумал о том, что народ уже попрятался на ночь по домам сначала. Однако атмосфера стояла какая-то совсем нездоровая. Не хватало только мертвых с косами по сторонам.

Раздался заунывный зловещий вопль. Мы напряглись и обнажили оружие. За околицей мы обнаружили женщину, склонившуюся над дорогой.

— Все уже кончилось… скоро все будет хорошо, сыночек… — причитала она неразборчиво, баюкая малыша.

— Эй, дамочка! — обратился я.

Женщина повернулась. Свет прожектора из духовного амулета выхватил сведенное судорогой бледное лицо с окровавленной зубастой пастью и черными глазами, из которых лились слезы. Ребенок, которого она держала, был также весь в крови. Малыш уже не шевелился. Холодок пробежал по моей спине. По всей видимости, мать пожрала собственное дитя, но в ее помутившемся сознании еще остался инстинкт, требующий защищать ребенка.

— Во имя Гатхи! — ругнулась Сати.