Дмитрий глядя на раскинувшиеся перед ним пространства, пытался понять, что его тревожит. По своей натуре он не был склонен к любованию пейзажами и за пышным осенним увяданием видел не красоту природы, которую воспевали поэты, а грязь, слякоть и холод. С деревьев осыпаются листья? Это с одной стороны хорошо, враг не сможет подкрасться, прикрываясь зеленкой. С другой — плохо, потому что и к нему теперь сложнее добраться. С холма все хорошо видно? Это замечательно, если не считать, что и сами они всем заметны.

— Здорово, Граф, — отвлек его от размышлений знакомый голос.

— Привет, Федя, как поживаешь?

Нашедший его Шматов в ответ расплылся в широкой улыбке и принялся рассказывать новости: Северьян Галеев, слава тебе Господи, выздоровел и вернулся в свою роту. В бою никого не убило и за это тоже спасибо Царице Небесной. У многих солдат до того прохудились сапоги, что они ходят в купленных у местных опанках, а ротный хотя и крутит носом, но пока что не наказывает. У самого же Федора справленые еще в Бердичеве сапоги до сих пор целые, чем он донельзя доволен.

— Хитров-то не обижает? — перебил его Дмитрий, которому рассказ приятеля был не особо интересен.

— Нет, его в другое отделение перевели, а у нас теперь отделенным — Штерн.

— Николаша?

— Ага, только он смурной ходит, будто в воду опущенный, видать по болгарке своей сохнет, а ведь у него невеста…

— Погоди, Федя, что-то я не помню, чтобы мы в Бердичеве на помолвке гуляли. Так что, девушку эту, конечно, жаль, но невестой ее не назовешь.

— Оно так, — насупился Шматов. — Только сестра Берг, она такая…

— Ты чего, влюбился?

— Скажешь тоже, я мужик сиволапый, а она барышня!

— Ну, брат, — усмехнулся в ответ Дмитрий, — в этом деле никакой разницы нет, уж ты мне поверь!

— Не говори так…

— Ладно, не буду, а где, кстати, сам Николаша?

— Да вон там, — махнул рукой Шматов.

Штерна Дмитрий нашел через несколько минут, сидящим на камне и с задумчивым видом, наблюдавшим за окрестностями. В общем, он выглядел как обычно, и лишь внимательный наблюдатель мог понять, что на душе у него не спокойно. Николая выдавали глаза, обычно веселые и искрящиеся, теперь они совсем потухли и потускнели.

— Привет, Коля!

— Здравствуй.

— Страдаешь?

— Какое тебе дело?

— Ну, ты мне друг все-таки!

Штерн сначала поморщился как от зубной боли, но затем справился и с грустной усмешкой отвечал:

— Прости, но мне совсем не хочется быть мишенью твоих насмешек. Ты человек может и неплохой, но при этом черствый и злой. Вряд ли твое сочувствие мне поможет.

— А вот это было обидно. Ты и впрямь считаешь меня таким чурбаном?