Она перегораживала единственную тропу в ущелье, склоны которого поросли редким кустарником, тонкими осинами и кривыми низкорослыми соснами. За двести шагов от заставы ещё попадались большие, скатившиеся со склонов валуны, но перед самым укреплением тянулось открытое пространство. Монахи убрали оттуда все камни, использовав их для строительства стены в рост человека с разрывом посредине. Менее чем в десяти шагах они возвели ещё одну стену, края которой не доходили до склонов ущелья, и въехать на заставу можно было только зигзагом. Через полтораста шагов дальше по тропе возвышалась подобная же конструкция, а над всем этим господствовало расположенное выше по более крутому левому склону пулемётное гнездо. Стенка, защищавшая его полукольцом, была невысокой. За ней виднелся вход в пещеру.

Всё это я рассмотрел, забравшись высоко по левому склону ущелья. Здесь почти не было укрытий, но это означало, что наблюдатели на заставе менее пристально за ним следят. Добравшись до узкой лощинки, которую промыла стекавшая с гор вода, я оказался почти у заставы, но высоко над ней, и решил, что лучшей позиции нечего искать, иначе я рискую свалиться на головы монахов. Пулемёт отсюда не было видно, зато остальное — отлично. Доползший со мной до лощинки Тотигай облизнулся и выжидающе поглядел на меня.

— Слушай, — прошептал я керберу, — тебе придётся побегать. Слетай обратно через Границу, возьми Генкин автомат и все гранаты к подствольнику. Они в моём рюкзаке. Если не справишься с завязками, попроси Сола. Отдашь автомат Орексу — пусть расстанется со своей винтовкой, от неё внизу никакого толку. Начинаете по моему выстрелу. Я присоединюсь к вам как только смогу.

Мой план был не самым худшим из тех, которые мне приходилось осуществлять. Плохо было лишь то, что я никак не успевал спуститься к заставе одновременно с тем, когда до неё добежит моя троица внизу. Вторым слабым местом плана был вражеский снайпер. Судя по тому, с каким умением и предусмотрительностью монахи расположили заставу, они просто не могли не посадить снайпера на один из склонов. На правом имелось столько удобных мест, что я даже не подумал тратить время, рассматривая их через оптику. На моём склоне таких мест было меньше, но зато я не мог их видеть.

Вскоре я заметил Тотигая — он полз на брюхе промеж камней к тому месту, где засели Бобел с Орексом. В зубах у него был зажат Генкин «калаш». Потом моё внимание отвлёк шум на заставе. Там стояли осёдланные кони, людей видно не было. Наконец по отдельным звукам, доносившимся снизу, я догадался, что на заставе идёт богослужение, и проходит оно в пещере, возле которой стоял пулемёт. Ждать пришлось долго, но вот показался высокий человек с длинными чёрными волосами, доходившими ему почти до пояса; лицо скрывали борода и усы. По тому, как уверенно он шёл и как бросился вперёд один из монахов, спеша взять под уздцы самую рослую лошадь из шести, я понял, что это и есть Иеремия. Он и пять его спутников вскочили в сёдла, но выезжать не спешили, а ведь мы должны были напасть как раз тогда, когда всадники окажутся на открытом месте. Я полагал, что моя винтовка и пулемёт Бобела сделают своё дело, не оставив в живых никого, кроме коренных, так сказать, обитателей заставы, а Орекс тем временем постарается подавить пулемётное гнездо. Но Иеремия медлил: он говорил что-то стоявшим перед всадниками двум пешим. Сколько можно прощаться?.. И тут до меня дошло, что он произносит проповедь.