Пакет с лазаньей выскользнул у меня из рук.

Пластиковая крышка контейнера треснула с тихим, почти смешным щелчком. Запах томатов, базилика и расплавленного сыра вдруг ударил в стерильный воздух раздевалки так неуместно, так по-домашнему, что мне захотелось заорать.

Борис обернулся.

Никогда не забуду его лицо в ту секунду.

Не стыд. Не ужас. Не даже страх.

Раздражение.

Как будто я вошла не вовремя на важное совещание.

Ильяна первой отстранилась. Медленно. Без суеты. Посмотрела на меня, потом на размазанное по плитке красное пятно соуса и едва заметно приподняла брови — почти с интересом. Как будто я тоже была частью интерьера.

— Марина… — сказал Борис.

Только одно слово. Моё имя, в котором уже не было ничего моего.

Я смотрела на его руку. На ту самую руку, которой он держал за шею другого человека. У Бориса были красивые руки — сильные, сухие, с выступающими венами. Когда-то эти руки пересаживали со мной пионы на даче его матери. Когда-то держали нашего новорождённого сына так бережно, словно Тимофей был сделан из света. Когда-то застёгивали мне цепочку на шее.

Теперь эта рука лежала на чужой коже.

И что-то во мне не треснуло даже. Не разбилось.

Просто осыпалось вниз сухой землёй.

— Я привезла тебе обед, — сказала я.

Голос прозвучал так спокойно, что я сама себе не поверила.

Борис провёл ладонью по лицу.

— Давай не здесь.

Как будто у нас ещё было какое-то «давай».

Как будто можно было выбрать правильное помещение для конца жизни.

Ильяна встала. Она была выше, чем казалась на фотографиях. Тело у неё было вылеплено так тщательно, будто над ним работал не спорт, а злой, терпеливый скульптор. Она накинула олимпийку, не застёгивая, и сказала:

— Я выйду.

— Останься, — неожиданно для самой себя сказала я.

Она посмотрела на меня внимательнее.

— Зачем?

Я наклонилась, подняла пакет — бессмысленно, машинально. Соус потёк на пальцы, тёплый, липкий.

— Потому что, если это уже произошло, я хотя бы не хочу, чтобы из меня делали дуру ещё пять минут.

Борис резко выдохнул.

— Марина, прекрати драму.

И вот тогда я наконец посмотрела ему в глаза.

Прекрати драму.

Не «прости». Не «я всё объясню». Даже не «ты не так поняла» — до этой пошлости он меня не унизил. Он просто хотел, чтобы я была удобной. Сдержанной. Взрослой. Тихой. Чтобы я помогла ему пережить собственное предательство без лишнего шума.

Как помогала все эти годы.

Я выпрямилась.

— Давно? — спросила я.

— Это не тот разговор, который…

— Давно, Боря?

Он отвёл взгляд первым.

И ответ мне уже не понадобился.

Всё стало на места с отвратительной, безупречной ясностью. Его поздние совещания. Его внезапная забота о внешности. Его холодность дома, раздражение на детские голоса, усталость от моих вопросов. Его бесконечное: «Не начинай». Его презрение к тому, что было важно мне. Мои рисунки на салфетках. Мои попытки говорить. Мои предложения вернуться к работе. Мои «давай поедем куда-нибудь только вдвоём». Мои «ты меня вообще слышишь?»