Молчание было коротким и очень вкусным.
Женщина из финансового отдела опустила глаза в бумаги, явно скрывая улыбку.
После совещания я вышла в коридор с таким ощущением, будто только что не сидела за столом, а отработала смену на холоде.
— Неплохо, — сказал рядом Влад.
Я повернула голову.
— Удивительное великодушие.
— Это не великодушие. Это факт.
Мы шли по длинному коридору к лестнице, и в какой-то момент я заметила, что мы идём слишком синхронно. Не близко. Не интимно. Но уже не как случайные коллеги.
— Вы специально сказали про “женскую интуицию”? — спросила я.
— Да.
— Чтобы меня разозлить?
— Чтобы вы перестали защищаться и начали бить точно.
Я остановилась на площадке между этажами.
— Вы очень странно мотивируете людей.
Он тоже остановился.
— Работает же.
Я посмотрела на него.
Усталый. Сдержанный. В серой рубашке без галстука. У виска — почти незаметная серебряная прядь, которую хочется не трогать, а просто признать как часть ландшафта. И глаза — внимательные, слишком внимательные, чтобы рядом с ними оставаться расслабленной.
— Иногда, — сказала я. — Иногда хочется вас стукнуть.
— Это тоже форма включённости.
И вот тут я всё-таки засмеялась.
Коротко. Невольно. По-настоящему.
Он посмотрел так, будто этот смех был важнее всех моих аргументов на совещании.
И сразу отвёл взгляд.
Глава 22 Влад
Марина смеялась редко.
Не потому, что не умела. Наоборот — в ней явно была способность к лёгкости, просто сейчас эта часть характера жила где-то глубоко, как трава под слежавшимся снегом. Поэтому каждый раз, когда она вдруг смеялась по-настоящему, без вежливости, без обороны, это действовало на меня сильнее, чем должно было.
Это начинало раздражать всерьёз. Я слишком хорошо знал, как человек сам себе придумывает безопасные формулировки для опасных процессов.
Уважение.
Профессиональный интерес.
Редкая средовая чувствительность.
Совпадение по типу ответственности.
Всё это было правдой.
Но и не всей правдой.
После того совещания я ещё час сидел над подрядной документацией, а потом поймал себя на том, что снова думаю не о кабелях и сроках, а о том, как она сказала: «А я говорю как автор пространства». Без надрыва. Без игры на самолюбии. Просто из внутреннего права.
Это право в людях я ценил больше всего. И, наверное, именно поэтому так долго не подпускал никого близко после Лены. Слишком много вокруг тех, кто просит любви как компенсации. Или предлагает её как сервис. А я к сервису давно потерял интерес.
Вечером дома меня ждала Настя в состоянии, которое я про себя называл “предгрозовое подростковое”.
Она сидела на полу в гостиной, вокруг были разбросаны вырезки из журналов, куски ткани, акриловые маркеры и старые фотографии. Пахло клеем и апельсинами.