Лавку мы переставили ближе к сирени. По кромке дорожки выложили кирпичный край. Разорванную сетку заменили на более прочную. Под стеной поставили старую металлическую раму — будущую опору под вертикаль. А выдернутые хосты, если переживут, будут потом напоминать мне, что корни иногда куда упрямее, чем кажутся.
Ночью я сидела над финальной презентацией и вдруг поняла, что хочу добавить один слайд.
Не про двор, конечно.
Про уязвимость живого пространства и необходимость включения жителей в уход за ним. Про то, что парк выживает не только на проекте и бюджете, но на присвоенности людьми. На личной связи. На чувстве: это моё место, я не дам его растоптать.
Я работала до двух, а потом вышла во двор.
Луна была тонкая, как срез ногтя. Воздух пах сырой землёй и чем-то сладким — кажется, соседская черёмуха собиралась зацвести раньше времени. Лавка стояла ровно. Клематис держался за новую опору. Под слоем почвы выживали луковичные.
Я присела у дорожки и вдруг ощутила не усталость даже.
Нежность.
К себе.
К детям.
К этому жалкому клочку земли.
К тому, что мы не дали ему остаться разорванным.
И, наверное, впервые по-настоящему поняла: сад ценен не потому, что в нём не бывает разрушения.
А потому, что в него возвращаются после.
Глава 18 Борис
О разгромленном участке я узнал от Алины.
Она рассказала об этом в воскресенье, пока мы сидели в кафе-мороженом на набережной. Говорила с детской серьёзностью, тщательно выговаривая все важные подробности:
— И кто-то выдернул мамины хвосты…
— Какие хвосты?
— Ну эти… зелёные. Которые потом большие листья. И Тимка очень злился. А мама не злилась, только вот так делала губами.
Она показала губы — тонкой упрямой полоской.
Я сразу увидел Марину. И почему-то внутри всё сжалось.
— И что потом? — спросил я.
— Потом мы спасали. И тётя снизу принесла кирпичи. И дядя Коля пришёл. И теперь ещё лучше.
Ещё лучше.
Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы не спросить: а мама плакала? Мама расстроилась? Маме было тяжело? Потому что тогда пришлось бы признать, насколько остро мне всё ещё небезразличны её реакции.
Алина размешивала ложкой растаявшее фисташковое мороженое и щебетала дальше. Про школу. Про кота во дворе. Про то, что у мамы в понедельник «самое важное говорение про парк». Дети вообще умеют собирать реальность из кусочков, не понимая, где именно ты от них защищаешься.
Тимофей сидел напротив и был тише обычного. Он согласился поехать только после того, как я пообещал, что Ильяны не будет, и весь этот факт сам по себе уже стоял между нами на столе, как третья пустая тарелка.