Я поднял с земли кусок глины, с силой размял в пальцах. Вязкая, липкая, тяжелая от воды, но если замешать в неё то, что при обжиге сгорит дотла и оставит пустоты… Свищи, через которые пар сможет выйти наружу, как дым через трубу, не разрывая горшка…

Солома нужна, вот что. Сухая солома выгорит начисто, оставив после себя только пепел и дырки.

Но одной соломы мало. Она сделает горшок ноздреватым, как губка, и он просто осядет и развалится в печи под собственным весом. Нужно что-то ещё, что-то жесткое. То, что уже не боится огня и будет держать форму, как костяк, пока сырая глина вокруг сохнет и каменеет.

И тут меня осенило.

Печной бой. Черепки. То, что в моем мире называли шамотом. Жжёная глина, перемолотая в мелкую крошку. Она уже прошла через огонь, в ней нет ни капли воды. Если замешать эту крошку в сырую массу, она станет каменным скелетом горшка.

— Пахом, — я резко повернулся к гончару. — Ты когда-нибудь замешивал в сырую глину битые черепки?

Старик моргнул, переводя дух.

— Черепки? Ну… бывало дело. Когда глина чересчур жирная попадалась. Подмешивал толчёный бой, малую горсть, чтоб миски не трескались. А что?

— А если добавить много? Половину на половину — сырая глина и толчёные черепки?

Пахом нахмурился, забыв про страх. Ремесленник в нём взял верх.

— Вполовину? Не пробовал так отродясь… Но думка здравая. Черепок — он уже мёртвый, жара не боится, воды не пьет. Если его так густо замешать, масса колом встанет, воду быстро отдаст…

— А если ещё сухой соломы мелко порезать и туда же вмять?

— Соломы? На кой-ляд?

— Солома сгорит в печи и оставит пустоты в стенках. Через эти пустоты твой пар от сырой глины выйдет наружу, не разрывая горшка!

Пахом смотрел на меня, открыв рот. В его выцветших глазах медленно разгоралось понимание. Он знал глину лучше, чем я когда-либо буду знать и нутром чуял, что эта безумная задумка сработает.

— Печной бой, резаная солома и глина… — пробормотал он, разглядывая свои грязные ладони. — Месиво выйдет грубое, шершавое, на вид — погань редкостная. За такой горшок на торгу в морду плюнут. Но если ты прав, Кормчий… Если в самый лютый жар сунуть…

— Я прав, — отрезал я и поднялся на ноги. — Но надо проверять.

Я повернулся к главному бойцу.

— Волк, собирай своих людей. Сила нужна. Мне нужны битые горшки — всё, что есть в Гнезде. Треснутые корчаги, черепки. Всё, что уже побывало в огне. И кувалды тащите — будем бить всё это в мелкую крошку.

Волк хмуро и брезгливо скривился.

— Черепки по помойкам собирать?

Он сверлил меня взглядом несколько долгих ударов сердца. Затем рыкнул с усмешкой: