Бурилом молчал. Лицо у него было тёмное как осенняя озерная вода. Он внимательно слушал Щукаря. По его сжатым челюстям ясно читалось, что ему поперек горла то, что он слышит. Потому что Бурилом — матерый хищник, а хищнику бегство с поджатым хвостом всегда в тягость. Но он молчал, потому что Щукарь говорил горькое дело, и возразить старику было нечего.

Нечего, если ты мыслишь как обычный человек тринадцатого века.

Я покосился на пленных. Они сидели тихо и впитывали каждое слово. На морщинистом лице пожилого гребца вновь проступала гадкая, злорадная ухмылка, от которой нестерпимо хотелось дать ему в зубы. Он чуял нашу слабость, как бродячая собака чует страх прохожего. Если сейчас ватага решит бежать — пленные это запомнят и ночью от них можно будет ждать удара ножом в спину. Потому что люди, которые решили бежать, в глазах врага уже наполовину мертвы.

А вот Бес не ухмылялся. Он быстро переводил цепкий взгляд с Щукаря на Бурилома, потом на меня. В глубине его глаз плясало жгучее любопытство, какое бывает у человека, который ещё не решил, на чью сторону выгоднее встать. Он словно ждал, кто из нас скажет сейчас что-нибудь такое, ради чего стоит рискнуть головой.

— Ярик, — Волк резко повернулся ко мне, и голос его звеняще лопнул от злости, которую он еле сдерживал. — Ты чего затих⁈ Язык проглотил⁈ Или тебе дела нет, что нас тут всех как свиней вырежут?

Все разом повернули ко мне усталые, злые, до смерти напуганные взгляды. Пленные смотрели так же цепко. Вся поляна замерла, ожидая, что скажет тощий кормчий.

Я неторопливо доел остывшую кашу. Спешить мне было некуда. Когда ты зверски голоден и промерз до костей, каша — единственное настоящее, что есть в этом мире. А всё остальное — просто пустой речной шум.

Затем вытер рот тыльной стороной ладони. Со стуком поставил пустую миску на землю.

— А чего глотки рвать? — сказал я спокойно, оглядывая напряжённую ватагу. — Тут всё проще простого. Будем бежать — сдохнем. В болотах через год от нашей ватаги и памяти не останется. Будем прятаться — тоже сдохнем. Только чуть медленнее и позорнее.

— Так что ж нам делать⁈ — Щукарь нервно подался вперёд, и в его скрежещущем голосе я ясно услышал раздражение старика, которого зеленый щенок вздумал учить жизни. — Сдаваться на милость князю⁈

Я посмотрел ему прямо в глаза, и Щукарь внезапно осёкся. Потому что в моём взгляде, видимо, совсем не было того страха, который он ожидал там увидеть.

— Бить будем, — жестко припечатал я.

Сначала над костром повисла звенящая тишина, а потом её просто разорвало в клочья.