Мы это сделали. Четверо вонючих, перемазанных сажей мужиков и двое артиллеристов на старой плоскодонке только что сломали хребет целому княжьему флоту.
Я сидел на потеси, привалившись спиной к рукояти, и чувствовал через дерево реку — течение, глубину, каждый поворот русла впереди. Дар после того, что случилось под водой, работал так ярко, будто кто-то протёр запотевшее стекло. Тело ломило от холода и усталости, в левом плече ныло, в груди при глубоком вздохе что-то хрипело, но это всё было мелочью, платой за дело, которое стоило любой платы.
Волк сидел на носу и крутил в пальцах нож. Не от нервов, а по привычке, как другие крутят соломинку. Бес лежал на банке, закинув руки за голову, и смотрел в небо с выражением человека, которому сегодня можно всё. Рыжий дремал, привалившись к борту, подтянув распухшую руку к груди. Гнус сидел под мачтой и скалился, довольный, как кот, укравший рыбу. Царапина на плече покрылась коркой, и он уже не берёг руку, а размахивал ей, как ни в чём не бывало.
— Ну? — Гнус обвёл всех взглядом и расплылся в такой ухмылке, что угольная маска на лице пошла трещинами. — Кто-нибудь скажет, или мне одному радоваться? Мы только что весь княжий флот спалили к лешему! Весь, мужики! До последней доски!
— Заткнись, Гнус, — лениво бросил Волк, не поднимая глаз от ножа, но и у него уголки рта ползли вверх. — Радоваться будем, когда уйдем.
— Нет, ну а чего молчим-то⁈ — Гнус не унимался. — Вот ты, Бес, когда последний раз такое творил? Да никогда! Никто такого не творил! Мы ж тут былину делаем, мать её!
— Былину он делает, — Бес хмыкнул, не открывая глаз. — Ты, Гнус, былину делал, когда крюком по железу звенел на весь порт. Чуть всех не похоронил, скрытник хренов.
— Ну, промахнулся маленько, — Гнус ничуть не смутился. — Зато я первый запалил! Первый, слыхали⁈
Над рекой поднимался туман. Сначала клочьями, цепляясь за воду, потом гуще, плотнее, пока не повалил сплошной белой стеной, заливая русло от берега до берега. Через десяток вздохов я перестал видеть нос лодки, а ещё через столько же спины мужиков превратились в смутные тени.
Хорошо. Туман укроет лучше любой ночи.
Но Дар говорил другое. Он тревожно начал колоть затылок и через потесь я чувствовал, что река впереди меняется — течение упиралось во что-то широкое и тяжёлое, растекалось вдоль преграды и закручивалось мелкими водоворотами. Так бьётся вода о плотину.
— Парус долой, — негромко скомандовал я.
Смех оборвался. Волк поднял голову, посмотрел на меня и, не задавая вопросов, дёрнул фал. Полотно сползло по мачте и легло мокрой грудой на палубу. «Плясун» начал терять ход, скользя по инерции. В тумане стало слышно каждый звук — плеск воды, скрип дерева, далёкий лязг железа и приглушённые голоса впереди.