— Давай, Малёк, — хрипел он над ухом. — Воду в себе держать нельзя, гниль пойдёт. Выплёвывай реку.

Я отвалился от борта, прижавшись щекой к мокрым доскам. Рядом тяжело дышал Гнус. Только сейчас, в багровых отсветах, я разглядел, что левое плечо у парня залито кровью.

— Сильно зацепило? — просипел я, глядя на его рану.

— Жить буду, — Гнус криво ухмыльнулся. — Стрела мясо вспахала, но кость вроде не задела. Болит, сука, так, что аж в зубы отдаёт.

Рыжий, всё ещё белый как полотно, молча оторвал от подола своей рубахи длинный кусок ткани и туго перетянул плечо Гнуса. Тот зашипел сквозь зубы, но дёргаться не стал.

А потом надо мной склонился Бурилом. Атаман рассмотрел меня с головы до ног и его лицо медленно растянулось в улыбке. Бурилом улыбался, широко и страшно, показывая зубы, как волк, который не умеет улыбаться, но очень старается.

— Живой, — сказал он, и это было не вопросом.

— Живой, — прохрипел я, садясь на доски. — Обе руки на месте, ноги целы. Контузило просто знатно под водой.

— Волк хотел тебя искать, — Бурилом качнул головой. — Я уже отходить скомандовал. Так что спасибо ему скажи, а не мне.

Волк стоял рядом и смотрел на меня так, будто хотел то ли обнять, то ли придушить.

— Ладно, хорош валяться, — прорычал он наконец. — Потом обниматься будем. Сваливать надо, пока нас тут стрелами не нашпиговали.

Я упёрся рукой в мокрые доски и поднялся. Голова поехала, мир качнулся, но я стиснул зубы и переждал.

— Парус поднимайте, — выдавил я.

Бурилом глянул на меня.

— Тебе бы лежать.

— Поднимайте. Ветер попутный. На вёслах мы до утра чапать будем, а на парусе через полчаса будем за излучиной, и хрен нас кто догонит.

Атаман задрал голову, оценивая ветер. Ивовые ветки на берегу клонились вниз по течению — ветер дул ровно в спину, от Городца, будто сам пожар гнал нас прочь.

— Волк, парус! — рявкнул Бурилом.

Волк и Бес вдвоём рванули фал. Мокрое полотно поползло вверх по мачте, расправилось, хлопнуло раз, другой — и поймало ветер. Парус выгнулся тугим пузом и «Плясун» дёрнулся, как лошадь, которой дали шпору. Вода зашипела под днищем, и лодка пошла, набирая ход с каждым ударом сердца.

Я подполз к потеси и навалился на неё. Дерево руля было мокрым и холодным, но знакомым, родным, как рукоять ножа, с которым не расстаёшься.

— Рыжий, — позвал я, обернувшись к другу и подмигнул ему. — Правый подбери, парус полощет.

— Угу, — Рыжий несмело улыбнулся, потом поднялся, шатаясь, добрёл до шкота и подтянул. Парус натянулся, перестал хлопать, и «Плясун» прибавил ещё, разрезая чёрную воду.

Ветер с реки выдувал остатки тепла. Нас всех колотило. Зубы выбивали барабанную дробь. Волк молча полез под кормовую банку, пошарил там и вытащил пузатую кожаную флягу. Зубами выдернул деревянную пробку, сделал два жадных глотка, от которых у него на глазах выступили слёзы, и сунул флягу мне.