Я спрыгнул на песок и подошёл.

— Чего собрались?

Бурилом поднял со стола свёрток в чистой рогоже. Рядом на расстеленной тряпице лежала трофейная кольчуга — одна из тех, что Микула перебирал для дружины.

— Это от ватаги, Кормчий, — сказал Бурилом. Голос его звучал непривычно, без обычного командирского рыка, каким он гонял мужиков на погрузке. — От всех, кто здесь стоит, и от тех, кто сейчас у причала мешки ворочает. Ты своё дело кровью доказал, и не единожды. Теперь ты не просто умная голова при ватаге и не просто Кормчий. Ты брат.

Он протянул мне свёрток, и я развернул рогожу, чувствуя под пальцами что-то увесистое и твёрдое. На солнце блеснуло лезвие боевого топора.

Он был небольшой, с узким хищным лезвием на длинном топорище из ясеня. По тому, как дерево было ошкурено и выглажено, как вогнана и расклинена проушина, я сразу понял, Дубина ладил эту рукоять не на продажу и не на скорую руку, а со всем тщанием, на какое был способен.

Я перехватил топорище, качнул, крутанул кистью. Лезвие описало короткую дугу. Оружие вышло послушное, с балансировкой, смещённой к руке, так что топор не тянул вперёд, а слушался запястья. Хорошее, точное оружие для одной руки, которым можно и в тесноте абордажа отмахнуться, и метнуть на десяток шагов, если припрёт.

Вещь легла в руку так, будто там и родилась.

— Доброе железо, — сказал я, и это не было дежурной благодарностью, потому что я правда ощущал тяжесть этого подарка. Не ту, что в руке, а ту, что за ним стояла. Мужики решили, что тощий пацан — свой, заслужил. Такое на реке стоило дороже золота.

Бурилом кивнул на кольчугу.

— Примерь. Микула по меркам подгонит на скорую руку.

Я посмотрел на плетёное железо, лежащее на тряпице. Хорошая кольчуга, крепкая. Да только она на широкого мужика сделана, с длинным подолом ниже колена. Микула почистил её и переклепал побитые звенья, но подгонять под мою тощую фигуру не стал, да и времени на это не было. И слава богам, что не было.

Я взял кольчугу за ворот, взвесил на руке, чувствуя, как оттягивает запястье доброе, но чужое железо, и аккуратно положил обратно на тряпицу.

Мужики напряглись. Лыко перестал ухмыляться, Рубец сузил глаза, и по полукругу прошёл нехороший шепоток, потому что отказываться от братского дара было не принято. Каждый здесь это знал.

— Топор беру с честью и благодарностью, — сказал я, глядя на Бурилома. — А железо это отдайте тому, кто первым на чужую палубу полезет.

— Кормчий… — начал Бурилом, нахмурившись.

— Послушай, Атаман. Моё место — на потеси, у руля, и там мне нужен манёвр, а не вес. Кольчуга на мне — лишние полпуда, которые свяжут руки и замедлят меня в тот самый миг, когда от скорости будет зависеть, пройдём мы мимо камня или нет. Если в меня стрела полетит — я спрячусь, я быстрый. А вот мужикам нашим грудью на чужие копья переть, и им это железо нужнее, чем мне. Как наберём с бусурманских купцов десятка три кольчуг — вот тогда и мне наденем.