Я поднял глаза. Рядом с Микулой, переминаясь с ноги на ногу, стояли двое пацанов — чумазый подмастерье самого кузнеца и вихрастый малец, что бегал в учениках у плотника Дубины. У обоих пальцы были стёрты, а на фалангах виднелись свежие порезы от суровой нити.

— Добрая работа, Микула, — сказал я громко, чтобы слышали все, а потом посмотрел прямо на пацанов. — И ваша работа добрая, парни. Сталь выковать — это полдела, а вот каждую пластину так к коже пришить, чтоб ни один удар не вырвал, да дыры ровно пробить — тут жилы вытянуть надо. Благодарю за труд. Вашими руками Кормчий цел будет.

Пацаны заалели от гордости, разом выпятили груди, а малец Дубины шмыгнул носом и солидно, по-взрослому кивнул, пряча изодранные руки за спину.

Микула спрятал довольную усмешку в прокопчённой бороде и хмыкнул:

— Ты главное, Кормчий, за борт в нём не сигай, а то мы кожу-то выбирали полегче, чтоб тебе по палубе скакать сподручнее было, но железо есть железо.

— Так для того и старались! — пробасил из-за спины Бурилом, подходя ближе. — Чтоб если наш Кормчий тонуть удумает, мы его за эти самые пластины багром со дна подцепить смогли! Не за порты же его тянуть!

Над берегом прокатился дружный хохот мужиков, и на душе стало легко и правильно. Как бывает, когда железо нашло своего хозяина, каждый на своём месте, и впереди — большая дорога.

* * *

Грузили «Навь» до полудня. Бочки с водой вкатывали по сходням и увязывали верёвками к распоркам вдоль бортов, чтобы не гуляли на волне. Мешки с сухарями и солониной укладывали отдельно, в узкое пространство между досками и днищем, переклядывая рогожей, чтобы не подмокли. Отдельно, бережно, как новорождённых, несли горшки с порохом. Каждый обёрнули в тряпицу, переложили соломой и уложили в ящик, сколоченный Дубиной из толстых досок. Ящик поставили на корме, подальше от всего остального, и Бурилом лично проверил, чтобы запалы лежали отдельно, в промасленном кожаном мешке на другом конце лодки, потому что одна шальная искра — и от «Нави» останется облако щепок.

Самострелы уложили вдоль борта в длинный ларь, болты рядом, связками по двадцать штук. Их тоже обмотали холстиной. Топоры, ножи, копья, запасные вёсла, бухты канатов, кожаные вёдра, котёл для каши, мешочки с солью и сушёными травами — всё это текло по сходням непрерывным потоком и находило своё место на палубе, а «Навь» оседала в воду всё глубже с каждым новым грузом, но держала ровно, не кренясь. Щукарь стоял на берегу, придирчиво следил за осадкой и хмурился, но молчал. Значит, всё шло как надо.

К тому времени, как солнце перевалило через макушку, «Навь» была загружена под завязку. Три мачты поднимались в вечернее небо, канаты расходились от них шатром к широким русленям на бортах, и закатное солнце золотило свежее дерево палубы.