— Если что-то пойдёт не так, свистну. Три раза, по-ночному. Услышите — будьте готовы.

Бурилом посмотрел на меня исподлобья.

— Ярик, — пробасил он так, что Гнус, проходивший мимо с охапкой лапника, втянул голову в плечи. — Если что-то пойдёт не так, мы не сидеть будем. Мы поднимемся и лес этот на дрова пустим вместе с теми, кто в нём прячется. Усёк?

— Усёк, Атаман.

— Вот и топай.

Собрались без лишних слов. Волк — самострел, нож и сума с болтами. Бес — топор и самострел. Рыжий — самострел и моток верёвки на плече. Я повесил на пояс свой топор, поправил куяк на плечах.

Гнус подхватил последний самострел, повертел в руках, прицелился в ёлку и довольно ощерился.

— Вот это я понимаю — на прогулку с музыкой. Лес, свежий воздух, самострел. Красота. Только медведей не хватает для полного счастья.

— Типун тебе на язык, — буркнул Бес. — Накаркаешь.

— Да ладно тебе, Бес. Какие тут медведи? Тут тихо, как на погосте. Даже белки попрятались. Я вот думаю — может, они нас боятся? Мы ж вон какие страшные.

— Гнус, — сказал Волк, не оборачиваясь.

— Чего?

— Рот закрой. В лесу тебя слышно за версту.

Гнус закрыл. На три шага. Потом открыл снова, но уже шёпотом:

— Я просто говорю, что тихо тут ненормально. Вот и всё.

В этом он был прав.

Мы обогнули сваленные мешки, миновали костёр, у которого уже грелись первые мужики, подставляя огню мокрые спины, и полезли вверх по склону. Лыко, сидевший у костра, посмотрел нам вслед и негромко сказал Рубцу:

— Пятеро в чащу, без брони, без щитов. Не нравится мне это.

— Так надень сбрую и с ними иди, если тебе всё не нравится, — ответил Рубец, не поднимая головы.

Ельник сомкнулся за нами через три шага. Лагерь словно растворился. Стало не слышно ни костра, ни голосов, ни запаха дыма, будто ножом отрезало. Мы оказались в другом мире. Под ногами пружинила прелая хвоя, воздух был спёртый и пах запахом грибов и гнили. Каждый шаг в этой тишине звучал непозволительно громко.

Волк шёл первым. Самострел в его руках лежал плотно, болт смотрел в чащу. Двигался он мягко, с пятки на носок, поворачивая голову на каждый шорох. За ним Бес, тоже с самострелом на изготовке. Рыжий шёл третьим, верёвка на плече, самострел в руке. Гнус и я замыкали.

Поднимались тяжело. Склон был крутой и глинистый. Ноги ехали по мокрой земле, приходилось цепляться за скользкие корни. Гнус дважды съезжал вниз на животе, оставляя в рыжей глине длинные борозды, но поднимался молча, без обычного ворчания. Если Гнус молчит — значит, ему по-настоящему не по себе.

Мы выбрались наверх, продрались через цепкий подлесок и вышли на самый край обрыва.