Я отправил файл на печать, встал с кресла, подошел к комоду и забрал из лотка принтера распечатанные листы. Проверил документы, собрал их в аккуратную стопку и положил на столик. Сверху приклеил стикер с номером секретаря Мясоедова и заметку о том, кому и когда это нужно отправить на согласование.

Чтобы не терять деловой настрой, решил заодно заняться документами, которые передал мне Николай. Вынул из папки и разложил на столе распечатки звонков, фотографии, отчёты с места смерти антиквара, краткие показания свидетелей. Сел в кресло и задумчиво посмотрел на разложенные документы. В голове мелькнула запоздалая мысль, что стоило заняться этим всё это ещё до звонка Мясоедову. Возможно, зная некоторые факты, я смог бы вести разговор как-то иначе. С другой стороны, беседа и так вышла более натянутой. И если бы я даже зацепился за какие-то детали, это вряд ли бы что-то изменило. Вряд ли Мясоедов стал говорить по душам с малознакомым человеком по телефону. Надавить на него, мне было нечем, а усугублять напряжение первого общения, не хотелось. Тогда бы он совсем закрылся. А так я просто приступил к делу с дотошностью профессионала, а не ищейки.

Снова пробежался взглядом по таблице звонков: в одной графе — номера, рядом стояли пометки и с именами. Фамилия Мясоедова была аккуратно обведена кружками. Столбец звонков покойного с датами и временем недвусмысленно намекал, что уверенная настойчивость Одинцова была непростой. За этим крылся какой-то интерес. Он явно чего-то хотел. Но чего?

Я тяжело вздохнул. Жаль, что считать с распечаток эмоциональный след звонившего, никак не получится. К сожалению, или же, к счастью, я не одаренный интуит и не прозорливый старец.

Отложил лист с распечаткой звонков, взялся за показания свидетелей. Сухие строки протокола, между которыми угадывался день покойного.

Водитель описывал утро Одинцова кратко: выехали рано, в какой-то частный музей на окраине столицы. Название в протоколе значилось, но мне оно ни о чём не говорило. По словам водителя, туда Одинцов зашёл в обычном настроении, разговаривал по телефону, что-то сверял в ежедневнике. А вот вернулся в авто он уже другим. Раздраженным. И всю обратную дорогу только ругался себе под нос, но слов водитель разобрать не смог. Хотя по интонации водитель понимал, что ничего хорошего Одинцов людям из музея в этот день не пожелал.

Работающая на Одинцова экономка смогла поведать мне чуть больше. Утро было обычным: за завтраком хозяин сделал пару замечаний по дому, проверил поступившую корреспонденцию, затем уехал на встречу. Судя по времени, в тот самый музей. Вернулся он мрачным, почти не притронулся к обеду. Заперся в своем кабинете и велел никого к нему не подпускать. Даже чай принести позже. Экономка пару раз подходила к двери, слышала, как он ходит по помещению, перелистывает бумаги, тяжело вздыхает. Упомянула и звонки: «кому-то всё названивал, но поговорить так и не смог».