Некоторые духи были куда злее. Они всегда искали новый источник тепла, силы или воспоминаний, к которым можно присосаться, чтобы извести человека. Или сделать его своим послушным рабом. И что самое неприятное: демон или призрак, поселившийся в картине, как будто был вечно голоден. Он явно подпитывался от проректора. И тех, кто заглядывал к нему в кабинет.

«Не лезь куда не просят, если жить хочешь», — послышался злой шепоток, и я поморщился от легкой боли. Дух почуял, что я его вижу, и решил меня предупредить. Он явно был силен, но не настолько, чтобы действовать жестче. Тварь меня, судя по всему, побаивалась.

— А давно у вас эта картина? — не удержавшись, поинтересовался я.

Максим Леонидович оторвал взгляд от монитора. Задумчиво потер ладонью подбородок, словно пытаясь вспомнить:

— Нашел на блошином рынке во время поездки на конференцию в соседнюю епархию полгода назад. Нравится?

Я покачал головой:

— Люблю более яркие образы. Мне кажется, она мрачновата.

— Да? — Он бросил на полотно задумчивый взгляд. — Возможно. Мне нравится привозить из новых мест что-то, что будет напоминать о поездке.

Я замялся. Говорить, почему мне на самом деле не нравится эта картина, было нельзя. Поиском и уничтожением одержимых предметов занимались специальные отделы Синода. И проводились такие расследования в строжайшей тайне. Но ни один из представителей этих отделов не мог то, что мог я.

Я чувствовал духов в предметах. И получалось это словно само собой. Еще мальчишкой мог взять в руки вещь и почувствовать, «теплая» она или «холодная». Не в прямом смысле. Она либо излучала Свет, либо от нее веяло могильным холодом и тоской.

Моя мама была первой, кто заметил мою… особенность. Она была потомственным иконописцем. Из обедневшего дворянского рода, но с золотыми руками и чутким сердцем. Она еще тогда предостерегла меня: «Видеть Свет — это одно, Алеша. Но видеть и распознавать тьму… совсем другое. Этого никто не умеет. И ты не признавайся что можешь. Не поймут…».

Я и старался не распространяться о своей способности. Даже окончив семинарию на курсе по реставрации, сумел сохранить свой дар втайне. И планировал делать это и дальше, даже когда получу работу от Синода в роскошном Санкт-Петербурге, полном архитектурных шедевров, набережных и мостовых, кованых фонарей, музеев, библиотек, парков и исторических кладбищ, на одном из которых, возможно, до сих пор бродит призрак Достоевского. Город — сказка! Полный тайн, призраков и проклятых предметов, которые я бы с удовольствием отреставрировал.

Но за вещицу, что висела на стене кабинета проректора, я бы не взялся. Просто предал бы очистительному огню. Ценности художественной в ней было немного, а дух обитал противный.