— Действительно, Жан Иванович, его жетон весомее моего. Людей с такими жетонами в нашем ведомстве — по пальцам перечесть. Они выдаются лишь с ведома Императора. Это не просто ведомственная награда, это знак высочайшего доверия Его Величества.

— Вот я о том же. Почему же Петр Алексеевич не предъявил его сразу?

— Знаете, Жан Иванович, — Лукьянов задумчиво покачал головой, — при всей своей молодости, Пётр Алексеевич полон неожиданностей. Его кажущаяся простота и прямолинейность многих вводят в заблуждение. Я, признаться, был искренне поражён картиной в городской тюрьме. Его поместили в ту камеру намеренно. Арестанты там — люди с тяжёлым прошлым, и к дворянам они теплых чувств не питают. Особенно некий Крох. По сведениям следствия, на его совести жестокая расправа над несколькими помещичьими семьями. Правда, многое доказать не удалось, в вину вменить — тоже. Хитёр и осторожен. Но уважение, которое он выказал графу, — я видел своими глазами — было искренним.

— Да уж, — протянул Куликов, — толковый молодой человек. Далеко пойдёт.

— Почему «пойдёт», Жан Иванович? — возразил Лукьянов. — В его то годы подняться так высоко не каждому по силам. Далеко не каждому.

— Так что же такое сказал Иванов, что Велибина так взбесило? — не унимался Куликов.

— Вы знаете, Лев Юрьевич, — Куликов понизил голос, — слова сами по себе были в рамках приличий… но поданы в такой унизительной форме и с такой язвительной интонацией, что я и вправду испугался — как бы Велибина удар не хватил.

— Судя по тому, как к Петру Алексеевичу относится высшее начальство, — продолжал Лукьянов, — можно с уверенностью сказать: на него возлагают большие виды. Прошу учесть и особое расположение к нему цесаревича Александра. Я не сомневаюсь, что цесаревич, пользуясь своей милостью, добьётся включения графа в свой ближний круг.

— Вы имеете в виду его спасение графом Ивановым? — уточнил Куликов.

— Нет, Жан Иванович. Участие графа в предотвращении покушения стало лишь веским подтверждением правоты первоначального решения цесаревича приблизить графа к себе.

— Лев Юрьевич, — Куликов покачал головой, — у вас сложилось, пожалуй, несколько предвзятое мнение о его превосходительстве Велибине. Несмотря на все его… э… издержки характера, он искренне не переносит на дух казнокрадов и взяточников. Просто натура уж слишком пылкая и неукротимая. Его Императорское Величество, направляя его на Кавказ, был уверен: ни один изрядный мошенник не избежит возмездия. Поверьте, так оно и случится. Хотя, надо признать, нрав у него злопамятный. И уверяю вас, он не простит Петру Алексеевичу того унижения при свидетелях. И это — отнюдь не пустая угроза. С точки зрения такта, это был весьма опрометчивый шаг со стороны графа.