Уже после обеда с царской семьей мы с цесаревичем Александром неторопливо шли по паркетным галереям к выходу из Зимнего. Мурат, завороженный роскошью дворца, следовал чуть поодаль в сопровождении гвардейского офицера.
— Петр Алексеевич, — тихо начал Александр, искренне пытаясь сгладить неловкость, — прошу, не держи обиды на отца. Всё вышло… стихийно. Эта дурацкая нота, спесивый посол, его неслыханная наглость… Государь вспылил. Уверяю тебя, он сожалеет о случившемся.
— Всё прекрасно понимаю, Ваше Императорское Высочество, — ответил я сухо, глядя прямо перед собой.
— Всё-таки обиделся, Петр Алексеевич, — с искренней досадой вздохнул наследник.
Я остановился, повернулся к нему. В голосе моем звучала ледяная вежливость, за которой скрывалась горечь:
— На Монархов, Ваше Высочество, подданные не обижаются. Они… давят свою душу. И порой прикладываются к бутылке, дабы было не столь досадно. Честь имею.
Я отчеканил последние слова, сделал безупречно вежливый, но отстраненный поклон и резко развернулся, направляясь к выходу, где меня уже ждал Мурат.
Александр замер, провожая взглядом удаляющуюся фигуру графа и снующего рядом мальчишку горца. В душе клокотал неприятный, липкий осадок. Разговор не удался.
«И как метко он поддел отца… — думал цесаревич, раздраженно сжимая пальцы. — Так деликатно и так унизительно. И ведь по делу. Государю и самому, знать, не по себе от содеянного. Вместо благодарности и наград за все труды — Петр ввязан в смертельную дуэль по воле дипломатической неловкости. И ради чего?» Мысль о том, чтобы проучить зарвавшихся англичан силой графа, теперь казалась Александру не остроумной затеей, а грязноватой авантюрой.
12202/200000
Глава 19
Граф Дмитрий Борисович мгновенно уловил моё мрачное настроение, едва мы переступили порог его особняка. Контраст был разительным: Мурат, сияющий от счастья, взахлёб рассказывал всем домашним о дворце, о доброте царя и обеде с царём. Граф мягко прервал его восторги:
— Мурат, друг мой, ступай, поделись впечатлениями с мамой и Катериной. А ты, Пётр, — кивнул он в сторону кабинета, — пройдём.
В тишине кабинета, пропахшего кожей книг и табаком, он указал на глубокое кресло. Я рухнул в него, чувствуя, как накопившееся напряжение ищет выход.
— Пётр, — спросил Дмитрий Борисович, наливая два коньяка, — что случилось? Ты выглядишь, будто с похорон пришёл, а не с высочайшей аудиенции.
Я взял бокал, сделал долгий глоток, и слова полились сами — горечью, досадой, подавленным гневом на нелепость ситуации, на императорское решение, на наглость англичан. Я выплеснул всё, не сдерживаясь. Граф слушал молча, не перебивая, лишь пальцы его нервно вцепились в подлокотники.