Совершенно выбитый из колеи жандарм молчал, минуту напряженно обдумывая сложившуюся унизительную обстановку. Казалось, слова давались ему с огромным усилием:

— Штаб-ротмистр… отдельного жандармского корпуса… Лохов… Илья Васильевич.

Я ощутил, как смех подкатывает к горлу комком. Едва сдержав приступ, я судорожно сжал губы, но лицо все равно исказила невольная гримаса — смесь дикого веселья и попытки сохранить серьезность. Из глаз брызнули слезы.

— Вы что, граф? Вам дурно⁈ — испуганно воскликнул Лохов, заметив мою реакцию. Его собственная обида мгновенно сменилась тревогой.

— Не… не обращайте внимания, Илья Васильевич, — с трудом выдавил я, отворачиваясь и делая вид, что вытираю со лба несуществующий пот. — Проклятые… последствия тяжелой контузии. Иногда так… схватывает. — Мне с огромным трудом удалось выправить черты лица, подавив остатки смеха, но легкая дрожь в уголках губ еще оставалась.

— Может быть, к доктору? — голос Лохова дрожал от неподдельной тревоги. Он явно опасался, что высокопоставленный арестант скончается прямо в его карете.

— Нет смысла, Илья Васильевич, — я с усилием покачал головой, изображая страдальческую гримасу. — Кого только не посещал, светила медицины только руками разводят. Лишь одна настойка хоть как-то облегчает эти проклятые спазмы… — Я тяжело вздохнул, нарочито морщась, будто боль снова накатывала.

— Так примите же ее сейчас! — почти выкрикнул Лохов, его пальцы судорожно сжали край сиденья.

— Она… осталась в гостинице, — развел я руками с видом глубочайшего сожаления. — Совсем из головы вылетело в этой суматохе.

Лохов замер на мгновение. На его лице боролись страх ответственности, досада и остатки служебного рвения. Наконец, он резко высунулся в окошко, крикнул кучеру: — Стой! К гостинице «Астория»! Быстро!

Пока карета, скрипя всеми своими расшатанными суставами, разворачивалась, Лохов повернулся ко мне. Его взгляд стал жестче, профессиональным: — Ваше сиятельство… вы даете слово чести, что не предпримете попытки к бегству или иных… противоправных действий? Просто возьмёте вещи и настойку?

— Слово чести дворянина и офицера, Илья Васильевич, — я приложил руку к сердцу с подчеркнутой торжественностью. — Только самое необходимое и целебное снадобье. Более ничего.

— Граф, — Лохов слегка смутился, но продолжил, понизив голос, — насчёт вашей кареты… Вы действительно можете ею воспользоваться?

— Несомненно, — кивнул я. — Она моя личная собственность, усиленные рессоры, мягкий ход… удобная вещь.

— Видите ли… — Лохов потёр переносицу. — Моя карета… она и до Пятигорска-то добралась чудом. На перевале ось треснула. Ехать обратно на ней — чистой воды безумие. Рисковать вашей драгоценной жизнью я не имею права. — В его голосе звучало искреннее беспокойство, смешанное со стыдом за состояние казенного имущества.