Пусть мы и были слишком похожими, это не давало ему права так обращаться со мной. И это «малышка»… оно ничего не изменит. Наша семья уже давно распалась, так что я ничего не ответила. Адам попрощался кивком головы, и мы направились к машине, в которой уже ждали София, Лаура и Лиззи.

Я села рядом с Элизабет. Лаура цокнула языком, когда увидела меня, серьезно глянула на Адама.

– Почему она не вернется к родителям? Она молода, ее еще можно выгодно выдать замуж, – выпалила женщина, заставив меня усмехнуться и уставиться в окно. Адам нахмурился, а Лиззи покраснела, уронив взгляд на ладони.

– Потому что она Санчес, ясно? – Адам глянул на тетушку. – Ты не принадлежишь к этой фамилии, даже к клану лишь косвенно, как и твой муж, поэтому не задавай вопросов, которые тебе по рангу не положено задавать, – осадил он, а мне было все равно, что они обсуждали меня при мне же.

– Просто не понимаю, почему правила не распространились на женушку нашего драгоценного Лукаса.

– Отец так решил, теперь ты успокоишься? – он повысил голос, кажется, теряя терпение, а я почувствовала, как пальцы на руках стали деревянными от холода, ноги свела судорога, а сердце сжалось от страха. Он сказал это, чтобы Лаура заткнулась? Или Карлос действительно спрашивал обо мне?

Я все еще молчала, не отпуская ручку двери, когда зубы сомкнулись так сильно, что стало больно, а шея вжалась в плечи и затекла, но я не могла позволить себе расслабиться. Я слишком легко доверилась. Неужели забыла, в каком мире теперь живу? В том, где сын с легкостью предает отца, а отец убивает сына. Что здесь может какая-то молоденькая вдова? Правильно сказала Лаура, только еще раз выйти замуж.

Адам даже не успел заглушить машину, как я вылетела из нее, промчалась мимо Томаса на второй этаж и хлопнула дверью спальни Лукаса. Только там опустила плечи. Только там сделала первый вдох и осела на пол.

Слез не было. Только усталость, которая почему-то не проходила после сна, а лишь усиливалась, будто я заставляла себя жить, открывать глаза, делать хоть что-то.

Я добрела до кровати, устало села на самый край, взяла телефон в руки. Может быть, все же позвонить Монике? А что я ей скажу? Что не справляюсь? Так она и без звонка это понимала. Да и имела ли я право на это, если у нее не было почти ничего? Почему она сражалась, боролась, шла дальше, а я не могла? Почему я застряла?

Я снова разрыдалась так, будто никогда до этого не плакала. Телефон пискнул, а я отшвырнула его в стену, словно могла избавиться от душащей пустоты и обилия эмоций одновременно.