На площадь пришли солдаты, потом самураи, вассалы принца Тозы.

Они разделились на кучки и, опершись на сабли, вполголоса разговаривали, тихо порицая поведение своего господина.

– Отказать в харакири одному из самых благородных среди японских принцев? Я не понимаю такого решения, – говорил кто-то.

– Такого никогда не было, – говорил другой, – даже когда речь шла о простом самурае, как мы.

– Он хочет отправить голову принца Нагато к Иэясу в подарок.

– Если бы принц сам расправился с собой, можно было бы потихоньку отрубить голову у трупа, не обесчестив памяти благородного осужденного.

– Князь Тоза, без сомнения, ненавидит за что-то Нагато.

– Что ж такое! Ненависть не извиняет несправедливости.

Когда настал час казни, во дворце Фаткуры начали подымать шторы.

Растерянная молодая женщина убежала вглубь комнаты. Она спрятала голову в складках шелковой драпировки, чтобы не видеть и не слышать, чтобы заглушить свои рыдания.

Но вдруг она выпрямилась и вытерла слезы.

– Пойдем, Тика! – вскричала она. – Разве так должна вести себя супруга Ивакуры? Я сумею скрыть в себе свое горе, помоги мне дойти до этого окна.

Когда она показалась, опершись на Тику, среди присутствующих водворилось глубокое молчание, полное почтения и сострадания.

В то же время пришел и принц Тоза. Он устремил на нее свой взор, но она посмотрела на него с такой ненавистью и презрением, что он опустил голову.

Тоза сел на складной стул и дал знак привести заключенного.

Тот вскоре появился, с небрежным видом и презрительной улыбкой на губах. С него сняли цепи. Он играл своим веером.

Два палача шли за ним, с голыми ногами, в черных одеждах, подпоясанных кушаком, за которым была заткнута сабля.

Он ступил на белую циновку, которая несколько минут спустя должна была обагриться его кровью, потом поднял голову.

Тогда Фаткура странно вздрогнула.

Тот, кто стоял перед ней, был не принц Нагато.

Взор влюбленной женщины, который так часто останавливался на лице возлюбленного, не мог обмануться, даже при таком сходстве, которое обмануло всех. Она не колебалась ни минуты. Она не нашла ни блеска взгляда, ни печали в улыбке, ни гордого лба того, кто наполнял ее сердце.

«Я хорошо знала, что он не мог быть побежден и унижен», – говорила она себе, объятая безумной радостью, которую с трудом скрывала.

Читали приговор заключенному.

Он осуждал его на отсечение сначала кистей рук, потом головы.

– Бесчестие, о котором ты объявил мне сейчас, тебя же обесславливает! – вскричал осужденный. – Кисти мои творили всегда только благородные поступки и не заслуживают, чтобы их отделяли от рук, которые руководили ими. Но изобретай какие тебе угодно казни, мучь меня, как тебе вздумается, я остаюсь принцем, а ты унижаешься до палача. Я бился изо всех сил с врагами нашего законного господина. Ты же изменил ему ради другого, ради изменника. Ты пришел потихоньку, без повода к войне между нами, и напал на меня. Ты хотел моей головы, чтобы получить за нее у Иэясу хорошую награду: бесчестье падет на тебя. Какое мне дело до твоего смешного приговора!