Пролог.
Моё детство пахло ванилью и цементом. Мама пекла булочки каждое воскресенье — пышные, золотистые, с хрустящей корочкой. Она надевала свой любимый фартук с вышитыми ромашками, собирала волосы в небрежный пучок и колдовала над тестом, напевая что-то из ранних двухтысячных — то ли «Гостей из будущего», то ли «Чай вдвоём». Запах ванили плыл по всей квартире, забирался в каждый угол, оседал на шторах и подушках, и даже спустя много лет, когда мамы уже не стало, я иногда открывала банку с ванилином, вдыхала — и на секунду чувствовала себя дома. Папа пах цементом. Он работал инженером-строителем в крупной девелоперской компании и каждый вечер возвращался домой с въевшейся в ладони серой пылью. Мыл руки долго, тщательно, с мылом и щёткой, но запах оставался. Я забиралась к нему на колени, утыкалась носом в плечо и вдыхала этот странный, резкий, родной аромат. — Ну что, Алиска, — говорил он, щекоча меня щетиной, — какие языки сегодня учила? Языки были моей страстью с детства. Не дома, не рисунки, не куклы. Слова. Иностранные слова, которые звучали как музыка. В четыре года я увидела по телевизору передачу про Лондон и влюбилась в английскую речь — певучую, с проглатываемыми окончаниями. В шесть лет папа принёс с работы старенький компьютерный диск «Учим немецкий», и я часами сидела перед экраном, повторяя за диктором: «Guten Tag», «Auf Wiedersehen», «Ich heiße Alissa». В десять я записалась в библиотеку и брала там потрёпанные самоучители — французский, испанский, итальянский. Я глотала их один за другим. — Она у нас полиглот, — смеялась мама. — Вся в мою бабушку. Та в войну переводчицей была. Папа поднимал меня на руки и говорил: «Будешь дипломатом, дочка. Или переводчиком в ООН. Самым лучшим». Мне было шесть, когда родился Тимоша. Я помню, как папа привёз меня в роддом. Я стояла под окнами, махала рукой и кричала: «Мама, мама, я здесь!». Медсестра на пятом этаже улыбнулась и показала мне маленький свёрток. Из свёртка торчала крошечная розовая пяточка. Это был мой брат.Дома мама уложила его в кроватку, и я часами стояла рядом, смотрела, как он спит, как морщит нос, как сжимает и разжимает кулачки. — Можно я его потрогаю? — спросила я шёпотом. — Можно. Только осторожно. Я протянула палец и дотронулась до его ладошки. Тимоша схватился за меня — крепко, сильно, как будто не собирался отпускать. — Он меня держит, — прошептала я. — Он тебя любит, — сказала мама. — Ты теперь старшая сестра. Это большая ответственность. — I can handle it, — ответила я по-английски. Папа