Я смотрел на море за окном. Синее, спокойное, равнодушное. Солнце играло на волнах. Пальмы качались от лёгкого бриза. Всё здесь было красивым, мирным, безмятежным. И всё здесь было ложью. Вечером, когда гости разошлись, а мать удалилась в свою спальню — уставшая, но счастливая, как охотник после удачной охоты, — я снова позвонил Ларисе. — Всё. Помолвку объявили. Теперь я официально жених. — Я видела, — сухо сказала она. — Новости уже разлетелись по всем каналам. И знаешь, что самое смешное? Французские журналисты пишут, что это «брак по любви». «Le mariage d'amour». Какая ирония. Я горько усмехнулся. — Мать постаралась. Она умеет подать товар лицом. — Как ты? — Держусь. Возвращаюсь завтра. — Даня… — Лариса помолчала, — что ты скажешь Алисе? — Ничего. — Совсем ничего? — Совсем. Пока я не соберу деньги и не выкуплю акции — она не должна знать. Это ради её же безопасности. — Ты уверен? — Нет. Но другого выхода я не вижу. Сначала — деньги. Сначала — выкуп. А потом я всё ей объясню. Всё, без утайки. Обещаю. Лариса вздохнула. Я слышал, как она барабанит пальцами по столу. — Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Северский. — Я тоже надеюсь.Я повесил трубку и долго сидел в темноте. Завтра я вернусь в Москву. Завтра я увижу Алису. Она войдёт в мой кабинет — или я зайду в её, под каким-нибудь предлогом, — и она посмотрит на меня своими серыми глазами, и я должен буду улыбнуться и сказать: «Доброе утро, Алиса Викторовна. Как прошла неделя?» И ничего больше. Ни слова о том, что я только что пережил. Ни слова о том, что где-то во Франции девушка с оттопыренными ушами считает меня своим женихом. Ни слова о том, что моя мать держит меня за горло. Я лягу спать с этой ложью. Проснусь с ней. И буду носить её в себе — день за днём, месяц за месяцем, — пока не соберу нужную сумму. Пока не вырву компанию из её цепких рук. А потом — потом я расскажу Алисе всё. И надеюсь, она поймёт. Простит. Останется. Я закрыл глаза и представил её лицо. Её улыбку. То, как она поправляет волосы за ухо, когда нервничает. То, как она грызёт карандаш, когда работает над сложным переводом. То, как она сказала: «Я тоже тебя люблю». Я держался за эти воспоминания, как утопающий держится за соломинку. Я справлюсь. Я должен. Потому что на кону — всё. Компания. Будущее. И она. Моя Алиса.

Глава 23.

Глава 23.

Алиса.

Он вернулся через неделю. Я узнала об этом не от него — он не позвонил, не написал, не предупредил. Я узнала от Леночки, которая заглянула ко мне в кабинет под вечер с очередной папкой документов и, понизив голос, сказала: «Северский прилетел. Мрачный, как туча. Прошёл в кабинет, ни с кем не поздоровался. Но это нормально — после Франции он всегда такой. Мать его до ручки доводит, а ты говоришь — работа». У меня внутри всё оборвалось и снова взлетело. Он здесь. В этом здании. На пятьдесят втором этаже. За своим столом, со своим шрамом на подбородке, со своими светло-карими глазами, которые я не видела целую вечность. Семь дней. Семь бесконечных, пустых, серых дней, каждый из которых я прожила на автопилоте. Работа — дом — работа. Переводы, письма, совещания. Орхидея на подоконнике, которую я поливала каждое утро, думая о нём. Фикус, который пушил листья, как будто говорил: «Всё будет хорошо». Тимоша, который каждый вечер спрашивал: «Ты какая-то грустная. Что-то случилось?» И я отвечала: «Всё нормально, просто устала». А на самом деле я просто ждала. Каждую минуту. Каждую секунду. Я вспоминала ту ночь — выпускной, мотоцикл, поляну, звёзды. Вспоминала его руки, его голос, его «я люблю тебя». И каждое воспоминание было как глоток воды в пустыне. Я держалась за него. Я считала дни. И вот он здесь. Но не зашёл. День тянулся бесконечно. Я переводила документы, отвечала на письма, ходила на совещания — и постоянно смотрела на дверь. Каждый раз, когда в коридоре раздавались шаги, моё сердце замирало. Каждый раз, когда открывалась дверь, я поднимала голову — и каждый раз это был кто-то другой. Павел Андреевич с новым контрактом. Лариса с вопросом про китайский перевод. Леночка с чашкой кофе, которую она приносила мне просто так, потому что мы подружились. Я улыбалась, кивала, что-то отвечала — а сама думала только о нём. В шесть вечера я выключила компьютер. Руки дрожали. Я надела пиджак, собрала сумку и вышла в коридор. И тут увидела его. Он стоял у лифта — высокий, в тёмно-сером костюме, но без галстука, верхняя пуговица рубашки расстёгнута. Уставший. Очень уставший. Под глазами залегли тёмные тени, которых не было неделю назад. Щетина чуть заметнее, чем обычно. Он смотрел в окно, на вечернюю Москву, и о чём-то думал. Услышав мои шаги, обернулся — и что-то дрогнуло в его лице. Что-то глубокое, спрятанное, почти болезненное. Будто он увидел меня — и на секунду забыл, как дышать. — Алиса, — сказал он. Не «Алиса Викторовна». Просто Алиса. И моё имя в его устах прозвучало