Глава16.
Даниил.
Самолёт приземлился в Шереметьево ранним утром, когда Москва ещё только просыпалась, умытая ночным дождём, и первые лучи солнца робко пробивались сквозь серую пелену облаков. Я смотрел в иллюминатор на знакомые очертания города — серые панельки, золотые купола где-то вдалеке, бесконечные пробки на Ленинградке, которые уже начинали пульсировать красными огнями стоп-сигналов, — и чувствовал странную, раздирающую смесь облегчения и тревоги. Облегчения — потому что мы вернулись, и все целы, и контракт подписан, и сделка, ради которой мы летели за семь тысяч километров, теперь лежала в моём портфеле, подписанная и заверенная. Тревоги — потому что теперь всё становилось сложнее. Невыносимо сложнее. Там, в Пекине, всё было просто. Там была другая реальность, другой мир, другие правила. Мы были в чужой стране, в чужом городе, оторванные от привычной жизни, от социальных ролей, от этикета и субординации. Мы работали вместе — да, но мы и ужинали вместе, и гуляли вместе, и сидели в чайных, и смотрели на фейерверки. Она была рядом — каждый день, с утра до вечера, и я мог видеть её улыбку, слышать её голос, чувствовать запах её волос — лёгкий, цветочный, едва уловимый. Я мог подарить ей веер и сказать: «Это вам». Мог взять её за руку на мосту над озером Бэйхай, и она не отдёрнула руку. Мог сидеть с ней в полумраке ресторана и говорить о пустяках, чувствуя, как внутри разливается тепло. Мог смотреть на неё и не отводить взгляд. Мог просто быть рядом. Там, в Пекине, между нами не было барьеров. Там были только мы — мужчина и женщина, которые смотрели друг на друга и не хотели, чтобы это заканчивалось. А теперь мы вернулись. И барьеры вернулись вместе с нами. Я стоял у багажной ленты, сжимая ручку чемодана, и смотрел, как Алиса прощается с Ларисой. Она обняла её — легко, чуть смущённо, как обнимают старшую подругу, с которой за две недели стали ближе, чем за два года обычной жизни. Потом повернулась ко мне. Наши взгляды встретились. Её серые глаза — те самые, мамины, — смотрели на меня с каким-то новым выражением. Не страх. Не настороженность. Скорее — вопрос. Открытый, незаданный, повисший в воздухе между нами. Как будто она ждала, что я скажу что-то важное. Что-то, что изменит всё. А я не сказал. Я протянул ей руку — официально, сдержанно, как начальник подчинённой, — и произнёс какую-то дежурную фразу. Что-то про благодарность за отличную работу. Что-то про то, что мы непременно свяжемся на следующей неделе. Она пожала мою руку — её пальцы были прохладными и тонкими, и